Анфисе было двадцать три, когда ее жизнь перевернулась с ног на голову. Она до сих пор не могла понять, то ли это был самый благородный поступок в её жизни, то ли самая большая глупость, за которую она расплачивается каждый день.
Детство у Анфисы вышло ровным, без особых потрясений, если не считать отсутствия отца, который затерялся где-то в её младенчестве, оставив на память только фамилию в паспорте да скудные рассказы матери.
«Был человек и нет, — говорила Надежда, когда Анфиса в подростковом возрасте пыталась выпытать подробности. — Не пил, не бил, но и не любил, наверное. Ушёл, когда тебе полгода было, к другой. С тех пор ни весточки». Анфиса научилась не спрашивать, потому что мать после таких разговоров уходила на кухню и долго перемывала посуду, хотя та и так блестела.
Мать, Надежда, женщина работящая, с красными от химии на фабрике руками тянула лямку вместе с бабушкой Анфисы, Лидией Семёновной, которая жила в соседней пятиэтажке на втором этаже.
Бабушка была главным тылом и опорой, без которой они бы просто не выжили. Они не шиковали, это точно, но и по миру не пошли. Надежда трудилась упаковщицей на кондитерской фабрике и возвращаясь домой к десяти вечера, согнутая в три погибели. Анфиса с двенадцати лет помогала — то за продуктами сбегает в магазин, то за соседским ребенком присмотрит за копейки.
Бабушка подкидывала свои копейки с пенсии, покупала Анфисе школьную форму. Так и перебивались.
Когда Анфиса отучилась одиннадцать классов, она укатила в соседний город поступать на повара. И не то чтобы это была мечта ее жизни, потому что мечтала она в детстве то балериной, то ветеринаром, то пилотом. Но к одиннадцатому классу девушка поняла, что мечты и реальность редко пересекаются. А повар специальность практичная, с голоду не помрёшь. Она поступила, заселилась в общагу и начала новую жизнь.
Мама осталась одна. И тут, словно кто-то снял невидимую пелену, которая всё это время душила её, не давала дышать полной грудью. Надежда вдруг ожила. Начала краситься, купила тушь и помаду в первый раз за десять лет. Стала ходить на танцы в ДК, где собирались такие же одинокие женщины и редкие мужчины. Даже похудела на восемь килограммов.
Анфисе было за маму радостно и немного странно. Особенно, когда женщина по телефону вдруг начала рассказывать про «одного интересного мужчину» по имени Тимур, который работает сварщиком, вдовец, детей нет, свой дом, машина, золотые руки.
— Ань, он такой, — щебетала Надежда по видеосвязи, и глаза у неё блестели, как у девчонки. — Он мне цветы принёс, представь? Просто так, без повода. Я от твоего отца ни одного цветка не видела, а тут букет роз. Красных. Целых одиннадцать штук.
— Мам, я за тебя рада, — улыбалась Анфиса, хотя внутри шевелилась какая-то странная ревность, которую она сразу же в себе подавила. — Только ты осторожнее, не гони лошадей.
— Какие лошади, доченька, мне уже почти сорок, какие лошади? — смеялась мать. — Жить хочется, понимаешь? Пока ноги ходят.
Тимур оказался мужиком крепким, широкоплечим, с густыми чёрными бровями и громким голосом. Они встречались полгода, потом Тимур позвал Надежду к себе. Дом у него был ухоженный, с печкой и садом. Они расписались в загсе тихо, без гостей, в джинсах и простой блузке. А Надя так горела своим счастьем, что продала свою квартиру и переехала к Тимуру окончательно, оставив себе только коробку с фотографиями и старый чайный сервиз. Анфиса тогда подумала: «Пусть мама будет счастлива. Заслужила».
Через год Надежда, которой стукнуло сорок, родила двойню — мальчика и девочку. Роды были тяжёлые, с кесаревым сечением, с неделей в реанимации для малышей, которые родились раньше срока и весили как два котёнка. Но всё обошлось.
Мальчика назвали Егором — в честь деда, отца Надежды, который погиб на шахте, когда ей было двенадцать, — девочку назвали Алиной, просто потому что имя красивое.
Анфиса приезжала на каникулы из города, таскала на руках пухлые комочки, пахнущие молоком и детской присыпкой, меняла подгузники, гуляла с коляской по двору и чувствовала себя взрослой старшей сестрой, почти второй мамой. Это было не в тягость, а в радость. Тимур относился к ней хорошо, без панибратства, но и без холодности. Спрашивал про учёбу, давал деньги на дорогу, однажды помог с ремонтом её старого ноутбука.
И всё рухнуло за один вечер.
Тимур вёз Надю из садового товарищества, где они собирали яблоки и готовили варенье на зиму. На трассе их подрезал уснувший дальнобойщик на фуре, и «Логан» смяло в гармошку. Скорая приехала через сорок минут, но обоим уже ничем нельзя было помочь. Тимур умер мгновенно, перелом основания черепа. Надя продержалась два часа в реанимации, пришла в сознание на несколько секунд, успела сказать медсестре: «Дети… у меня дети маленькие… скажите дочери…» — и всё.
Анфисе позвонили из морга в одиннадцать вечера. Она не поверила. Перезвонила соседке Тимура, которая подтвердила. Девушка села на пол в общаге, прямо на грязный линолеум, и завыла. Соседки по комнате не знали, что делать, предлагали валерьянку. Анфиса никого не слышала. Она выла, как раненый зверь и чувствовала, что падает в чёрную пустоту.
Детям было четыре года.
— Ты должна их забрать, — сказала бабушка, когда Анфиса примчалась в родной город. — Ты им сестра, ближе никого нет. Я бы сама, но ты же видишь, ноги не ходят, сердце шалит. Куда мне их?
— Ба, я одна, у меня даже комнаты своей нет, я в общаге живу на пятерых, я ещё учусь, — Анфиса говорила, а голос дрожал, потому что она уже знала, чем это кончится. Она уже знала, когда ехала в поезде, даже когда покупала билет. — У Тимура же есть брат, сёстры, они местные. У них дома, они общались постоянно, приезжали на шашлыки, на Новый год, они же родные!
— Поговори с ними, — вздохнула бабушка. — Только не надейся сильно. Родня — она такая: пока всё хорошо — мы одна семья, а как беда — каждый сам за себя.
Брат Тимура, Андрей, был мужиком лет пятидесяти с красным лицом, которое говорило о том, что со спиртным он знаком не понаслышке. Он сидел на кухне в доме Тимура и крутил в руках ключи от этого дома, который, видимо, уже считал своими.
— Дядя Андрей, — Анфиса старалась говорить спокойно, — вы же родной дядя, у вас дом свой, дети взрослые уже, внуки есть. Ну возьмите Егора и Алину хоть на время, пока…
— Слушай, девка, — Андрей отхлебнул чай из кружки с надписью «Лучшему сварщику» и поморщился. То ли чай был не свежий, то ли слова не нравились, — у меня своя жизнь. Мне пятьдесят шестой год, мне эти орущие рты надо? У меня гастрит, давление скачет, жена каждый день пилит. Ты молодая, справишься. У тебя вон бабка есть.
— Бабушка больная, вы же знаете. Она еле ходит.
— Ну значит, в детский дом отдай. Не ты первая, не ты последняя.
— Дядя Андрей, как вы можете? Это же дети вашего брата. Племянники.
— Племянники? — Андрей усмехнулся, и усмешка была такая мерзкая, что Анфиса захотела плеснуть чай ему в лицо. — Ты не представляешь, что такое двойня. Это ж два горшка, две простыни, две тарелки, два рта. А потом они вырастут и скажут «спасибо, дядя» и в лучшем случае открытку на Новый год пришлют. Нет, я не потяну.
— А сёстры? Тетя Тамара? Тетя Люда?
— У Тамарки неё дочка нарк.о.манка, из дома вещи таскает, ты что, не знала? Тамарке не до чужих. А Людка… — Андрей махнул рукой и закатил глаза. — Людка вообще в Испанию собралась, у неё там жених по интернету, мужик какой-то. Ей чужие дети зачем? Она свою жизнь устраивает.
— Чужие? — Анфиса почувствовала, как голос стал тонким, почти детским. — Это дети вашего брата! Вы их на руках носили! Вы на Новый год им подарки дарили! Вы с ними фоткались!
— Брата уже нет, — Андрей пожал плечами, и это движение было таким равнодушным, будто он отряхивал руки после грязной работы. — Мёртвые спасибо не скажут. А с домом, кстати, вопрос. Надо с юристами решать. Потому что мы с сёстрами тоже наследники, законная доля нам положена.
Анфиса вылетела, как пробка из бутылки шампанского, которое долго трясли, а на улице её вырвало. Она сидела на корточках, вытирала рот и думала: «Как же так? Люди, которых мама угощала, которые Егорку на руках носили и приговаривали «ой, ну вылитый Тимур», которые «наши кровиночки» говорили и фотки в соцсетях выкладывали с подписью «любимые племянники», — они просто потирают руки и думают только о доме?»
Она позвонила Тамаре. Тамара долго вздыхала в трубку, иногда всхлипывая — то ли плакала, то ли просто шмыгала носом, — потом сказала: «Ну я бы с радостью, но у меня внук, сама понимаешь, куда мне ещё двоих? Я его еле-еле на ноги ставлю. Да и возраст. У меня давление двести на сто, я инвалид второй группы. Ты девушка молодая, сильная, у тебя всё получится. Если что, я посижу иногда, помогу. Часа на два. Если заранее позвонишь».
— А вы не можете хотя бы на время, пока я документы оформлю? — спросила Анфиса, хотя уже знала ответ.
— Ну какое время? Это ж не на неделю. Детский дом есть, в конце концов. Там кормят, поят, спальные места. Почему обязательно ты должна мучиться?
Анфиса повесила трубку, так и не дождавшись, когда Тамара закончит перечислять свои болячки.
Людмила вообще не ответила на звонок. Анфиса названивала пять раз, потом отправила смс: «Тетя Люда, это срочно. С детьми надо решать». Потом ещё одну. Через три часа пришло сообщение: «Я в Испании, у меня роуминг. Решай сама. Не пиши больше».
Анфиса сидела на скамейке у ворот дома, смотрела на серое небо и думала. Она думала о том, что если она не заберёт детей, их определят в детский дом. Хороший или плохой, неизвестно. А Егорка и так плачет и зовет маму. И никто, никто не будет гладить их по голове, никто не купит им мороженого просто так. Никто не скажет: «Всё будет хорошо, малыш».
И Анфиса решила.
На тот момент она почти год встречалась с парнем по имени Илья. Илья работал в автосервисе механиком, был кудрявый, весёлый, любил пиво с воблой под сериалы и громко смеяться над своими же шутками. Они познакомились на дне рождения общей знакомой. Илья сразу начал ухаживать — цветы, кино, шаурма в парке. Анфиса поддалась, потому что парень был такой простой, такой ненапряжный.
Она поехала к нему на съемную квартиру, села на продавленный диван, который пах псиной и старыми носками, и сказала:
— Илюш, мне нужно тебе кое-что рассказать. Серьёзное.
Она рассказала про аварию, про маму и Тимура, про детей. Про то, что других родственников нет, а бабушка старая и больная. Илья слушал, не перебивая, потом встал, подошёл к окну и долго молчал.
— Ты хочешь их забрать? — спросил он наконец, не оборачиваясь.
— А у меня выбора нет, — сказала Анфиса, сцепив руки.
— Как это нет? — Илья резко развернулся, и в его глазах Анфиса увидела не сочувствие, а испуг. Самый настоящий, животный испуг. — Есть опека, есть детский дом, в конце концов. Ты не мать, ты сестра. Никто тебя не заставит. Ты можешь навещать их, привозить гостинцы, но не обязана…
— Илья, они мои брат и сестра. Маленькие. Им четыре года. Они никому не нужны, кроме меня. Я не могу их бросить.
— А я? — в голосе парня чувствовалось напряжение, — я тебе зачем тогда? Я, получается, нужен или нет?
— Ты мне нужен, — Анфиса встала и подошла к нему, положила руку на плечо, почувствовала, как он весь напрягся, как камень. — Илюш, я не прошу тебя их содержать, я сама как-нибудь… Я буду работать, я уже повар, меня возьмут, я справлюсь. Ты просто будь рядом.
— Как это, рядом? — Он отстранился, отошёл к столу, заставленному пустыми бутылками и грязными тарелками. — Ты в другой город переезжаешь, у тебя двое детей. Где тут место для меня? Ты думаешь, я буду приезжать по выходным, играть в папу и уезжать? Нет, так не бывает.
— А как бывает?
— А никак. — Он запустил пятерню в кудри, взъерошил их, и это движение было отчаянным. — Я тебя люблю, да, я правда тебя люблю. Но я не хочу быть отчимом для двоих, которых даже не твои. Прости. Я не такой герой. Я хочу своих детей, я хочу, чтобы мы вместе жили, чтобы спокойно. А тут — двойня, чужие. Ты понимаешь, что это на всю жизнь? Они никогда не станут твоими по-настоящему, но всю жизнь будут на твоей шее.
— Илья…
— Не надо, — он поднял руку, останавливая её. — Я уважаю твой выбор, правда. Ты сильная, ты молодец. Но я не могу. Если ты их забираешь, мы расстаёмся. Прямо сейчас. Чтобы потом не мучиться.
Анфиса смотрела на его спину, на его широкие плечи в дешёвой футболке, и чувствовала, как рвётся тонкая нитка, которой они были связаны почти год. Она хотела сказать ему про то, что уже беременна, что внутри неё растёт маленькая жизнь — их общая, его и её. Тест она сделала два дня назад, две чёткие полоски, и они были такими яркими. Она планировала сказать ему с радостью. А теперь…
Она промолчала. Не знала почему, может, от обиды, которая комом застряла в горле, может. Или от страха, что он скажет «сделай аборт», и она тогда возненавидит его навсегда. Или от отчаяния, потому что понимала: если она сейчас скажет про беременность, он либо останется из чувства вины и будет потом ненавидеть и её, и детей, а этого ей не надо, либо всё равно уйдёт, но с ненавистью и с криками «ты специально забеременела, чтобы меня удержать».
Она ушла от Ильи в тот же вечер, забрала свои вещи из его квартиры — зубную щётку, запасные джинсы, зарядку для телефона.. А через три дня была в женской консультации.
— Срок маленький, пять недель, — сказала врач. — Вы уверены? Аборт, это не безобидная процедура, даже на раннем сроке. Гормональный сбой, кровотечение, потом могут быть проблемы с зачатием. Я обязана вас предупредить.
— Уверена, — сказала Анфиса, и голос не дрогнул.
— Муж в курсе?
— Нет мужа.
— Молодой человек? Парень? Он знает? Может, он против?
— Бывший, — сказала Анфиса и почувствовала, как слово режет язык. — Он не знает и не узнает.
Врач вздохнула, постучала ручкой по столу, посмотрела на Анфису поверх очков.
— Я обязана сказать, что никто не имеет права вас осуждать. Но подумайте ещё раз. Вы молодая, двадцать три года, здоровье позволяет. И потом, может, вы найдёте поддержку, может, обстоятельства изменятся…
— Некому поддерживать, — перебила Анфиса, и в голосе прорезалась злость, которую она сама от себя не ожидала. — Мне двоих поднимать. Четырёхлетних сирот. Третий — это просто… я не вывезу. Ни морально, ни материально.
Анфиса подписала бумаги, легла на кресло, закрыла глаза и считала до ста. Процедура длилась минут десять, но ей показалось — вечность. Потом её отвели в палату, дали грелку на низ живота и сказали лежать два часа. Она лежала, смотрела в побелённый потолок и не плакала. Слёз не было. Она думала: «А если бы я сказала Илье? Если бы он остался? Если бы я родила?» Но потом она встала, пошла в туалет, посмотрела на своё бледное лицо в заляпанном зеркале и сказала себе: «Ты сделала правильно. Ты не потянула бы троих. А этим двоим ты нужна».
Детей она забрала через неделю после аборта, ещё слабая, с тянущей болью внизу живота. Соцопека смотрела на неё косо — девушка двадцати трёх лет, без мужа, только устроившаяся поваром в столовую. Но других желающих не было, а дети уже месяц болтались по временным приютам, начинали бояться чужих людей, особенно мужчин. Егорка, когда Анфиса пришла забирать их, сначала не узнал её, спрятался за воспитательницу и смотрел огромными испуганными глазами. А потом всё же бросился на шею и закричал: «Анфиса! Анфиса пришла!» Алинка подошла робко. Анфиса обняла обоих, прижала к себе и поняла: всё, теперь это её жизнь. Навсегда.
Опекунство оформили быстро, с условием, что она переедет в дом матери и Тимура. Родственники Тимура, когда узнали, что Анфиса вселилась в дом, подняли шум.
— Это не твой дом! — орала Тамара по телефону. — Ты никто, ты чужая! Дети — да, они наследники, но ты-то кто? Мы родные Тимура, нам тоже доля положена!
— А вы детей заберите, тогда и дом ваш будет, — спокойно ответила Анфиса.
— Ах ты дрянь! — заверещала Тамара. — Думаешь, если детей взяла, то всё тебе? Мы через суд дом отсудим, поняла?
— Отсуживайте, — сказала Анфиса и положила трубку.
Андрей приезжал лично, курил и плевал на пол.
— Слышь, девка, — говорил он, выпуская дым в приоткрытую дверь, — ты бы по-хорошему съехала. Не доводи до греха.
— Дядя Андрей, вы угрожаете мне? У меня диктофон включен, я все записываю.
Мужчина выругался матом, плюнул ещё раз и ушёл.
Сейчас детям пять. Егорка шустрый, может за десять минут разобрать и собрать любую игрушку, а потом забыть, куда положил винтик. Он постоянно что-то мастерит из картона и скотча, то космический корабль, то робота, то кормушку для птиц, которая разваливается через час. Он уже умеет читать по слогам и постоянно задаёт вопросы: «А почему трава зелёная? А почему нельзя есть снег? А мама и папа на небе? Они нас видят?» Последний вопрос Анфиса ненавидит больше всего. Она каждый раз отвечает: «Видят, Егорка, видят. И очень гордятся тобой». И отворачивается, чтобы он не увидел её слёз.
Алинка тихая, себе на уме. Рисует красивые рисунки. Она почти не говорит о родителях, но иногда ночью просыпается с криком: «Мама! Мама, не уходи! Не садись в машину!» И Анфиса бежит, обнимает, гладит по голове, шепчет: «Я здесь, я здесь, я никуда не уйду, тихо, тихо, это просто сон», — а сама думает, что в её двадцать пять лет подруги уже вторых детей рожают, выкладывают фотки с мужьями и счастливыми лицами, а она просыпается и чувствует себя на сорок.
Работает Анфиса в кафе при гостинице на въезде в город. Смена с восьми утра до шести вечера, иногда допоздна, если банкет или корпоратив. Шеф-повар иногда отдаёт остатки с фуршета — «забирай, Анфиса, детям отнесешь».
Детей в садик она отводит в семь утра, забирает в полседьмого вечера, всегда бегом. Воспитательница уже привыкла, что Анфиса всегда последняя, но иногда не выдерживает и бросает: «Вы бы пораньше, Анфиса Сергеевна, дети устают ждать. Вон Егорка сегодня опять капризничал».
Денег едва хватает. Садик, коммуналка. продукты. Одежда опять же, дети растут как на дрожжах, каждые три месяца новые ботинки, новые куртки, новые колготки. Лекарства — аллергия у обоих, не смертельная, но весной они превращаются в два чихающих, кашляющих, с красными глазами комочка.
Анфиса перестала покупать себе новую одежду — ходит в том, что осталось с учебы, и в джинсах, которые уже застираны до дыр. Колготки штопает. Кофе не пьёт, дорого.
Иногда бабушка дает две-три тысячи, но сама уже еле ходит. Давление и ноги отказывают. По выходным они ходят к бабушке в гости. Старая женщина гладит детей по головам дрожащими руками и причитает: «Наденька, доченька моя, зачем ты так рано ушла? Зачем ты оставила своих крох?».
Однажды вечером, когда Егорка снова не хотел есть гречневую кашу и закатил истерику, раскидал тарелки и залил всё молоком, Анфиса села на пол посреди кухни, прямо в лужу из молока, и завыла. Не заплакала — именно завыла, глухо, по-звериному, уткнувшись лицом в колени. Звук был такой страшный, что даже Егорка перестал орать и замер с открытым ртом. Дети испугались, притихли. Потом Егорка подошёл, обнял её за шею своими липкими от молока руками и сказал: «Не плачь, я больше не буду. Я съем кашу. Всю съем, честно-пречестно». А Алина притащила своего любимого плюшевого зайца и сунула его Анфисе в лицо. «На, — сказала она тоненьким голосом. — Он тебя обнимет. Ему тоже страшно, но он не плачет».
— Простите, — прошептала Анфиса, вытирая слёзы. — Простите, маленькие, это я устала просто. Всё хорошо. Всё будет хорошо.
И встала, и собрала осколки, и вытерла молоко, и сварила новую кашу. А перед сном прочитала сказку про Колобка и спела колыбельную.
Она иногда думает об Илье. Он больше не звонил, она не искала. Через общих знакомых слышала, что у него новая девушка и они живут вместе.
«И правильно, — думает Анфиса. — Зачем ему такая головная боль, как я, с двумя чужими детьми? Он хотел своих».
Но по ночам, когда дом затихает и остаётся только гудение холодильника да редкие сигналы машин за окном, она представляет себе другую жизнь. Ту, где она не поехала тогда в морг. Где мать и Тимур живы, и двойняшки растут с ними, а она приезжает на выходные с тортом, играет с ними полчаса, и уезжает в свою спокойную жизнь, где есть Илья и ребёнок, которого она не родила. Мальчик или девочка? Как бы он выглядел? Был бы они похож на Илью, с его кудрями и веснушками? Она иногда ловит себя на том, что перебирает детские имена в голове — Саша, Маша, Даша, Артём, — и тут же одёргивает себя: «Не смей, не надо тебе этого. У тебя уже есть двое. Ты не имеешь права жалеть о том, чего не случилось».
Как-то вечером Анфиса возвращалась из садика с детьми, уставшая, грязная после смены. В кафе приехала комиссия, и пришлось драить всё до блеска, руки воняли уксусом и чистящим порошком. Егорка ныл, что хочет мороженого, Алина споткнулась о бордюр и разбила коленку в кровь. Анфиса тащила два рюкзака с игрушками и сменкой, пакет с продуктами и пыталась одновременно успокоить Алину и объяснить Егорке, что мороженого сегодня не будет. Егор закатил истерику прямо посреди улицы, лёг на асфальт и заколотил ногами. Прохожие оборачивались, кто-то улыбался, кто-то качал головой, одна тётка в дорогой шубе сказала громко: «Вот расплодились, а воспитывать не умеют». Анфиса хотела ответить, но не нашла слов. Просто подняла Егора за капюшон, поставила на ноги и пошла дальше, сжимая зубы так, что заныла челюсть.
Около дома её остановила соседка, тётя Нина, бойкая бабка лет семидесяти, которая знала всё про всех и всегда лезла не в своё дело.
— Слушай, что скажу, — соседка понизила голос, оглянулась по сторонам и зашептала прямо в ухо, дыша чесноком. — Ты слышала, что дом напротив твоего продали? Ну, где раньше алкаши эти жили. Теперь туда мужчина въезжает, разведённый. Хороший, говорят, тихий, не пьёт. И главное — один! Понимаешь, один, без детей! Может, приглядишься?
— Тёть Нина, мне не до мужчин, — вздохнула Анфиса, перехватывая пакет с продуктами поудобнее. — Мне бы детей поднять, а потом уже…
— Глупая, — вздохнула соседка и покачала головой. — Тебе именно что до мужчин надо. Молодая, красивая, а вся в хлопотах, как старуха. Он, может, и не принц, но если руки есть и голова на месте, глядишь, и жизнь наладится. Одной-то тяжело, я знаю. Я сама одна двоих поднимала, когда муж помер. А с мужиком, хоть какая-то помощь.
Анфиса только отмахнулась. А потом долго стояла у окна, смотрела, как в доме напротив зажегся свет, и думала о словах тёти Нины. Ей так хотелось бы верить, что есть где-то мужчина, который не испугается её положения, не сбежит при виде двух чужих детей, не скажет «это не моё, это не моя ответственность». Но опыт с Ильёй научил её одному: чужие дети никому не нужны. Даже если эти дети — ангелы с крыльями. А её дети далеко не ангелы. Они обычные, они орут, болеют, требуют денег и внимания.
Она услышала, как кто-то вышел из ворот, закурил. Мужской силуэт. Новый сосед, наверное. Анфиса отвернулась от окна и пошла на кухню проверять, выключила ли плиту.
Завтра ей снова вставать в шесть утра, варить кашу, собирать детей в садик, тащить их на остановку, потом идти на работу. Вечером стирка, уборка, потом сказка на ночь, и так каждый день. Без выходных, без отпусков, без больничных. Если она заболеет, то кто поведёт детей в сад? Кто заработает деньги? Она не может болеть. У неё нет на это права.
И если честно, Анфиса давно не надеется на принца. Она надеется на другое: что просто однажды станет легче. Что дети подрастут, что она найдёт работу с большей зарплатой или хотя бы с гибким графиком. Что бабушка не умрёт в ближайшее время. Что она не сломается, не сорвётся, не уйдёт в запой, как её двоюродный дядя, который тоже когда-то был сильным, а потом сдался. И что когда-нибудь, через много лет, она сможет посмотреть в зеркало и не увидеть там уставшую тётку.
А пока идёт и проверяет, закрыла ли дверь на замок. Дети спят. Егорка во сне улыбается, Алина обнимает своего зайца.
Анфиса заваривает себе пакетированный чай, садится на табуретку и смотрит на тикающие часы. Стрелки ползут вперёд. Живём дальше.