— Ма-ам! Мы приехали!
На крыльце её дома, утопающего в петуниях, стояла дочь Света. Сияющая, загорелая, в новом льняном сарафане. А за ней, как горох из дырявого мешка, высыпались трое: Двойняшки Петя и Маша — вихрь из ссадин, бантов и вечных «а почему?». И племянник Игорёк, которого сын Коля «передал с оказией».
— Баба Валя! — заорали дети наперебой, сбивая с ног. — А пирожки будут? А мы на речку пойдем? А у тебя интернет работает?
— Мамуль, привет! — пропела Света, пытаясь обнять поверх детских голов. — Уф, еле дотащила их. Ну ты же нам пирожков напекла? Мы с дороги ужасно голодные.
Эти слова — такие обычные, такие уверенные в своём праве — упали в тишину, как камни.
Валентина посмотрела на дочь. На её загар, на новый сарафан, на лёгкость в глазах. Света уже мысленно паковала чемодан для отпуска со своим новым кавалером. Коля — сын — наверняка уже забронировал рыбалку на Волге. А она, баба Валя, должна в очередной раз взять на себя троих детей. Всё лето. Третье лето подряд.
Валентина вспомнила позапрошлый год. Аллергия у Машеньки от килограмма клубники прямо с грядки. Ночь в приёмном покое, уколы, крик. «Мама, почему ты не досмотрела?» — это потом звонила Света из Сочи. Валентина тогда не спала трое суток. Сердце до сих пор иногда покалывало.
Она вспомнила, как дети устроили в сарае «химическую лабораторию» — смешали удобрения для роз с зелёнкой. Как «помыли» старенький ноутбук из садового шланга. Как она плакала по ночам в ванной, чтобы никто не слышал, и думала: когда? когда уже моя жизнь?
А её мечта — Карелия, водопады, белые ночи — лежала на дне ящика комода. Старая, потрёпанная брошюра с водопадом Кивач. Три года Валентина откладывала на неё. Три года эти деньги уходили на сок, опустошенных, как после саранчи, грядки, разбитые коленки и новые игрушки, потому что «баба Валя, а ты же нас любишь».
Любит. Очень. Поэтому больше так не будет.
— Пирожков? — тихо переспросила Валентина. Посмотрела на детей — на их испачканные дорогой лица, на Петину ссадину на коленке, на Машины банты, съехавшие набок. — У меня для вас есть кое-что другое.
Она шагнула в дом, взяла с комода толстый конверт и вышла обратно на крыльцо. Света сначала улыбнулась — наверное, подумала, что там деньги на развлечения.
— Мамуль, да не стоило…
— Стоило, — твёрдо сказала Валентина. И протянула конверт.
Света вскрыла его. Улыбка сползла с её лица, сменилась недоумением, потом растерянностью, а затем — откровенной злостью.
— Это что? Какие путёвки? Какой лагерь?
— «Лесной ручей». Очень хороший. С лошадьми, робототехникой и озером. Три смены. Почти всё лето.
— Мам, ты…
— Не перебивай, — голос Валентины был спокоен. Так спокоен, что сама себе удивилась. — Путёвки оплачены. Заезд через три дня. У тебя есть время — съездишь в поликлинику, оформишь медкарты детям. Справки об эпидокружении тоже нужны. Свидетельства о рождении и полисы, я надеюсь, ты взяла с собой? Всё, что положено по закону, оформишь сама. Ты их мать.
— Но…
— Адрес лагеря я написала. Контакты — внутри. Сегодня вы ночуете у меня. Только сегодня. Я накормлю детей, они выспятся. Завтра — займёшься документами. И сама отвезешь детей в лагерь. Всё понятно?
Света стояла с открытым ртом. Потом нашла слова:
— Ты… ты с ума сошла! Это же твои внуки! Ты не можешь так с ними!
— Именно, — Валентина была убедительна. — Мои любимые внуки. Поэтому я нашла для них лучшее место. Где с ними будут заниматься профессионалы. А не измученная бабушка с больным сердцем.
— Но мы так не договаривались!
— А мы разве договаривались, Света? — впервые за много лет в голосе Валентины прорезался металл. — Ты просто поставила меня перед фактом. Как и в прошлом году. Как и два года назад. Под лежачий камень вода не течёт.
Она повернулась к детям. Те стояли тихие — впервые за долгое время. Петя сжимал край футболки, Маша насупилась, Игорёк смотрел на бабушку с любопытством и страхом.
— Пирожки на столе, — мягче сказала Валентина. — Идите ешьте. Всё будет хорошо.
Дети, услышав про пирожки, тут же сорвались в дом. А Валентина взяла дочь за локоть и сказала почти шёпотом, но так, что та вздрогнула:
— У меня поезд через четыре дня. В Карелию. Я ждала этого три года. И я поеду. Ты справишься. Ты взрослая женщина.
Первые полчаса были самыми страшными.
Сначала Света — кричала, всхлипывала, обвиняла в эгоизме и чёрствости. Валентина слушала, молча глядя в окно на свои уцелевшие петунии. Потом позвонил Коля — возмущённый, требовательный.
— Мам, ты чего устроила?! Света в истерике! Какой лагерь? Ты не имеешь права!
— Коля, — устало сказала Валентина. — Ты в прошлом году улетел в горы на десять дней. И не спросил меня, хочу ли я сидеть с твоим сыном. Ты привёз Игорька и уехал. Я три года мечтаю о путешествии. Три года. А теперь у меня есть билет. И ты его не отнимешь.
— Но документы! Медкарты!
— Оформите. У вас три дня. Поликлиника работает. Вы оба здоровые люди с двумя ногами и руками. Справитесь.
Коля бросил трубку.
Валентина опустилась на табурет. Внутри всё дрожало. Ей было страшно. Страшно, что она перерубила что-то важное, что уже не склеишь. Но вместе со страхом шло что-то ещё. Что-то, что она не чувствовала много лет.
Облегчение.
На кухне было шумно. Валентина прошла мимо Светы, сидящей в гостиной с телефоном в руке и с красными глазами.
Дети уже оккупировали стол, ели пирожки, галдели, спорили из-за варенья, размазывая его по скатерти. Петя что-то доказывал Маше, Игорёк молча жевал третий пирожок.
— Баба Валя, — вдруг сказал Петя с набитым ртом. — А в этом лагере лошади правда есть?
— Правда, — ответила Валентина.
— А роботов делать научат?
— Научат.
— А Машка говорит, что там скучно. А я хочу к лошадям.
— Я тоже хочу, — неожиданно подала голос Маша. — Но только если лошадки красивые.
— Баба Валь, а можно я с собой в лагерь мишку возьму? — спросила Маша, неожиданно серьёзно.
— Можно, — ответила Валентина, садясь напротив.
— А ты приедешь нас проведать?
— Приеду. Обязательно.
Игорёк молча жевал пирожок и смотрел на бабушку с каким-то новым, внимательным выражением.
Она смотрела на них — на эти вихрастые головы, перемазанные вареньем щёки, на вечно развязанные шнурки. И сердце сжималось. Она их любила. Безумно. Именно поэтому — не могла больше быть с ними 24/7. Выгорала. Трескалась по швам. И если она сломается, кому они будут нужны?
Света вошла на кухню тихо. Села на свободный стул, положила конверт на стол. Глаза красные, но слёз уже нет.
— Ты серьёзно? — спросила она шёпотом, чтобы дети не слышали.
— Серьёзно.
— И что мне им сказать?
— Скажи правду. Что бабушка очень устала. Что она любит их, но ей нужно отдохнуть. И что в лагере будет весело. Это не ложь, Света. Там правда хорошо.
Света помолчала. Потом всхлипнув кивнула.
Через час дети играли во дворе. Света сидела на крыльце с телефоном — искала поликлинику, записывалась к педиатру. Валентина мыла посуду и смотрела в окно на свои петунии. Целые. Никто их не вытоптал. Пока.
Ещё три дня, — подумала она. Три дня, и поезд.
На следующий день Света уехала в город — оформлять документы. Вернулась к вечеру уставшая, но без истерики. Медкарты были готовы. Справки — тоже.
— Сделала, — буркнула она, бросая папку на стол.
— Молодец, — сказала Валентина. — Видишь? Справляешься.
Света не ответила.
Через три дня, утром, Валентина стояла на крыльце. Рядом — три заспанных ребёнка с рюкзаками. Света проверяла документы в десятый раз.
— Всё положили? Сменное бельё? Тапки? Кружки?
— Мам, — Петя закатил глаза. — Мы уже большие.
Подъехало такси. Дети чмокнули бабушку в щёку — кто-то равнодушно, кто-то с сожалением. Игорёк обнял неожиданно крепко и прошептал:
— Баба Валя, а ты потом за нами приедешь?
— Приеду, — сказала Валентина и почувствовала, как защипало глаза. — Обязательно. А сейчас — слушай вожатых и не дерись.
Света подошла к матери, растерянная.
— Мам, а я…
— А ты, — Валентина взяла её за руку, — поедешь домой и отдохнёшь. Неделю. Без детей. И подумаешь о том, что мы обе сделали не так.
Она обняла дочь. Крепко, по-настоящему.
Все погрузились в такси и машина тронулась путь, увозя Свету и детей.
Валентина смотрела им в след, помахав рукой, а потом пошла собирать свой рюкзак.
***
Поезд «Москва — Петрозаводск» уходил в шесть утра.
Подруга Татьяна приехала проводить. Стояла на перроне с пакетом бутербродов и шоколадкой.
— Ну что, бунтарка, — усмехнулась она. — Не передумала?
— Нет, — сказала Валентина.
— А дети?
— В лагере. Света сама отвезла. Всё оформила. Я ей вчера фотографию из лагеря скинули — Машка уже верхом на пони катается.
Татьяна покачала головой.
— А люди что говорят?
— А мне всё равно, — Валентина посмотрела на подругу. Впервые за долгое время — спокойно, без тени вины. — Тань, я три года ждала. Три лета. Я больше не хочу ждать.
Они обнялись. Валентина взяла рюкзак и пошла к вагону.
Поезд тронулся.
За окном поплыли крыши, потом поля, потом леса — широкие, зелёные, залитые таким светом, что хотелось смотреть и не моргать.
Валентина сидела у окна, сжимая в руке старую потрёпанную брошюру с водопадом Кивач. На коленях лежал блокнот — она решила попробовать рисовать. Хотя бы карандашом. Хотя бы для себя.
Она смотрела на своё отражение в вагонном стекле. Уставшая женщина с морщинками у глаз. Но в глазах было что-то новое. Не тревога. Не вина. А тихое, светлое предвкушение.
Валентина открыла блокнот, взяла карандаш и написала на первой странице:
«Лето моё. Наконец-то».
Поставила точку. Улыбнулась — свободно, по-настоящему, впервые за три года.
И поезд уносил её на север, в её собственное, выстраданное, долгожданное лето.
Рекомендуем почитать :