Режиссер Константин Богомолов рассказал о своем дачном детстве, и многое стало ясно. Говорим вам: свет пролит. Но нужно прочитать внимательно. Все, как и следовало предполагать, оттуда к нему и ко всем нам пришло. Туда и уйдет.
У родителей не было дачи. Мы снимали дом в Мичуринце. Это поселок рядом с Переделкином. Поселок состоял из трех параллельных улиц. Ленина посередине, а по бокам — улицы Маркса и Энгельса. Мы ездили на велосипедах на пруды, находившиеся рядом с Переделкином, — купаться. Там был какой-то туберкулезный санаторий рядом. Но никто не парился.
Ездили на станцию Переделкино за покупками. Папа относил книги Виктору Борисовичу Шкловскому, жившему на одной из переделкинских улиц в большом каменном доме. Шкловский книги перелистывал и отдавал обратно. Я спрашивал папу: «Почему этот дядя так быстро читает?» Папа отвечал: «Этот дядя так много читал, что ему достаточно прочитать несколько предложений, и он поймет, что было до и что будет после на несколько десятков страниц»…
Еще ходили в библиотеку Чуковского на улице Серафимовича за книгами. Помню эти книги. Они как родные лица — пожившие, теплые. И ходили к Рождественским — там играли в «Монополию» с Ксенией Рождественской, одноклассницей моей сестры… Это была тогда роскошь — английская «Монополия».
Все это длилось, пока наша летняя жизнь не переместилась во Внуково. Это следующая станция по Киевской железной дороге после Мичуринца. Там рядом был Литфонд, и там стояло много домов людей довольно известных. Там была дача Гавриила Попова, будущего первого мэра Москвы, там снимали дачу режиссер Орлов и его жена Алла Будницкая, с ними вместе часто живала Лия Ахеджакова, их большая подруга. Была она тогда замужем за Борей Кочейшвили, замечательным художником. Ироничнейший и тончайший человек, он называл ее «великая японская актриса». Жаловался, что по утрам она читает ему Гоголя. Помню, пытались они со своим другом, режиссером Юрием Погребничко, сагитировать Ахеджакову сыграть Аркадину. Но та вовремя распознала, что за этим распределением кроется коварство замысла, и сбежала…
Туда, во Внуково, приезжали Юрские. Чурикова. Найман. Алла Борисовна Покровская. В Литфонде жил Фазиль Искандер со своей семьей. А мы сначала гостевали у Сергея Коковкина и Анны Родионовой в их доме, а потом сняли дом рядом, точнее, половину дома.
И вот эта компания — Орлов, Боря Кочейшвили, Коковкин, Аня Родионова, Покровская, Ахеджакова, мои родители, Фазиль Искандер и, конечно, Марик Кушнирович, институтский друг моего отца, замечательный критик и историк кино, — эти люди образовали такое сообщество, которое именовало себя «внуковские придурки».
Они собирались на веранде дома Коковкиных. Дом был на скосе, поэтому к нему была пристроена «платформа», палуба. И вот на этой палубе стоял стол, пыхтел самовар. Но пили не чай. Дети играли в бадминтон, родители присоединялись и возвращались за общий стол и пили, ели, пели, разговаривали. Там помню первые записи Шуфутинского, там Саша Орлов пел «Фуражка теплая на вате», а Боря Кочейшвили — песню на стихи какого-то польского поэта (так он говорил) «Отчего не поет огурец». Песня была драматичной. Об одиночестве. Народ очень смеялся.
На косяке дверном велась летопись — ручкой, как на бересте, царапались основные значимые события жизни «придурков». А их было много. То скандалы, то разводы, то переломы, то пожары. То гости. Гости были разнообразные — от польского посла, которому пьяный Орлов заявлял: «Поляки — собаки!», и «придурки» долго заминали назревавший дипломатический скандал, до прибывшей из провинции девицы лет четырнадцати, чьей-то дальней родственницы. Она была фанаткой «Ласкового мая» и долго терроризировала милых интеллигентов тогдашним хитом: «Белые розы, белые розы» неслось над Внуковом. Все терпели. Это было небольшой оккупацией. Прожили интеллигенты под этой оккупацией недолго. Девица сбежала, искали ее всей компанией и нашли накрашенную и приодетую у сельского магазина. Девица хотела приключений, которых «внуковские придурки» дать ей не могли. Оккупантка была отправлена восвояси.
Иногда большой компанией ездили купаться в Аксиньино — за Николину гору. Там было очень сильное течение, мы легко проплывали длиннющую дистанцию — до поселка, где перед сельсоветом сиял серебряной краской совершенно выдающийся памятник Ленину, поставленный в какие-то далекие 20-е годы каким-то загадочным деревенским радикальным скульптором. Памятник поражал своей огромной ж…ой, огромными толстыми ногами в сочетании с маленькой головой. Обратно шли пешком через поля. Почему-то тогда о клещах никто не думал.
Я помню, как, когда началась антиалкогольная кампания, в сортире, стоявшем метрах в пятидесяти от основного дома, классическом деревенском сортире, таком вертикально стоящем гробу, давно не использовавшемся, потому что в основном доме уже был создан вполне себе комфортный сортир, — в этом сортире был поставлен самодельный самогонный аппарат, дававший, как я понимаю, довольно неплохой продукт. Еще помню, как вся компания «придурков» пыталась делать самогон самостоятельно в условиях московских квартир. Рецепт был идиотичен, но привлекателен своей простотой. Какое-то количество нарезанной картошки смешивалось с какими-то другими ингредиентами, ставилось в таз и благодаря радикальному охлаждению в морозилке превращалось в большой ледяной диск. Предполагалось, что через какое-то время этот ледяной диск можно было просверлить, и из него бы полился чистый спирт. В каком угаре был придуман этот способ, неизвестно, но все «придурки» изготовили эти блины и все испытали горькое разочарование.
Помню, как Александр Орлов привез из Парижа в начале перестройки некоего белогвардейца, которого звали Эжен. Девяностолетний и притом невероятно бодрый, приехал этот Эжен со своей супругой. Он был, как и «белорозовская» девица, вроде как чьим-то дальним родственником. С огромным алкоголическим носом, веселый, он был подозреваем всеми в шпионаже или диверсионной деятельности. В ответ смеялся и пил. Пил невообразимо. Так никто не пил.
Вообще, пили много, но как-то не горько, а славно, обаятельно и беззлобно.
И жили так же. Весело и, казалось, бесцельно. Получая удовольствие друг от друга.
От лета, от детей, от женщин, от компаний, от вина. И не важно было, что вино было плохое, и закуска бедная, и лето в долг.
О чем этот текст?
Ни о чем.
Лета поглотила те лета.
Сильное течение унесло.
Сильное течение там было. В Аксиньине.
Часто тонули люди.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
