Хозяйство у Надежды и Виктора было крепкое. Ещё пять лет назад, когда они только поженились и перебрались в поселок, в этот дом с участком в полгектара, никто и подумать не мог, что всё так разрастётся. Теперь курятник полон пеструшек и белых леггорнов, кролики в трёхъярусных клетках шевелили носами, гуси орали на всю улицу, индюки надувались как генералы. А в отдельном загоне за домом сопел и набирал вес кабан по кличке Борька — чёрная туша в двести кило, от одного вида которой у соседей текли слюнки.
Виктор, мужик работящий, в промасленных штанах и с мозолистыми ладонями, вкалывал, как заведённый. В пять утра уже на ногах, мешки с комбикормом таскает, воду меняет, клетки чистит, и на работу в гараж. А после смены опять бегом домой, потому что Надя одна не справляется, хотя и крутится с утра до ночи как белка в колесе.
Надежда вообще-то в городе парикмахером работала, но после переезда пришлось переквалифицироваться в кроликовода и птичницу. И ничего, втянулась, даже полюбила эту возню с корытами и поилками.
Только одно омрачало ее деревенское счастье — свекровь, Алла Вениаминовна, женщина, которой лень было даже зубы почистить. Жила она в однокомнатной квартире в городе, а собственный дом стоял заколоченный на их же улице. Потому что Алла Вениаминовна принципиально не желала заниматься ни огородом, ни живностью, ни даже забор покрасить. «Пусть сынок с женой хозяйствуют, а я культурный человек, мне бы телевизор и диван».
И ладно бы сидела у себя, так нет — два раза в месяц, а то и чаще, она прикатывала на рейсовом автобусе, вылезала на остановке с пакетиком дешёвых пряников и конфет «с желейной начинкой», которые никто не ел, и являлась в гости ровно к обеду.
— Ох, Витенька, сыночек, ну ты просто золото! — начинала она с порога, пока Надя мыла руки после того, как час вычёсывала крольчиху с подозрительным лишаём. — Посмотрите на него, люди добрые, с утра и до ночи горбатится, а хозяйство-то какое — загляденье! Борька-то за триста кило, поди, уже?
Виктор, застенчиво улыбаясь, вытирал руки о тряпку и говорил:
— Да мам, чего ты, Надя тоже работает, не один же я.
Но Алла Вениаминовна только отмахивалась, как от назойливой мухи, и переводила взгляд на Надежду, которая стояла в заляпанном фартуке, с выбившимися из пучка волосами и с кроличьим пухом на щеке.
— Ааа, Наденька... — протягивала свекровь с такой интонацией, будто бездельница из салона красоты вернулась. — Ох, нелёгкая это доля, мужику одному такое хозяйство тянуть.
Надежда сжимала зубы так, что они скрипели, но молчала. Ради Вити, ради мира в семье. Она наливала свекрови чай, ставила на стол варенье из собственной смородины, а Алла Вениаминовна пила маленькими глотками, цокала языком и продолжала:
— А помнишь, Витя, как ты в детстве кормил кроликов у деда? Весь в отца пошёл, такой же хозяйственный. А я, знаешь, всегда говорила: не женись на городской, возьми нашу, деревенскую, чтоб что-то умела. Но ты ж у меня упёртый, как баран.
Виктор краснел, мялся и переводил тему на погоду, но женщину было не остановить. Она, как заевшая пластинка повторяла одно и то же: Надя только гуляет, Витя всё тащит. И так до самого отъезда, пока не начинало смеркаться и она не выходила на крыльцо, целовала сына в щёку и шептала ему на ухо что-то такое, от чего Виктор потом ходил хмурый как туча.
Но самое страшное начиналось наутро после её визита.
Первыми обычно сдавались гуси — огромные, белоснежные, которые ещё вчера шипели на прохожих и щипали за ноги, сегодня лежали на боку с вытянутыми шеями и поджатыми лапами. За гусями начинали хрипеть индюки, потом у кроликов вздувались животы, и клетки наполнялись жидким помётом со рвотным запахом. А куры, самые живучие, через день тоже начинали чихать, трясти головами и забиваться в угол насеста. Борька, здоровенный кабан, переставал жрать, ложился в лужу и только жалобно похрюкивал.
Надежда в такие дни не спала, не ела, не пила — только бегала с ведром дезинфекции, колола уколы, поила марганцовкой и звонила ветеринару Фёдорычу, который приезжал на раздолбанных «Жигулях», морщился, щупал животных и разводил руками:
— Ну, Надь, не пойму я. Отравление вроде бы, но чем? Корм тот же, вода та же, ничего нового не давали. Может, кто-то подсыпает?
— Кто подсыплет-то? — отвечала Надя устало, хотя в голове уже вертелось одно имя — Алла Вениаминовна. Но как скажешь такое мужу? Он свою мать обожает, для неё она святая, за такие слова по шее получишь, а не понимание.
И точно, стоило Наде после второго такого случая заикнуться за ужином:
— Слушай, Вить, а не странно тебе? Твоя мать приезжает, и через день всё хозяйство на дыбы становится. Третий раз уже.
Виктор бросил ложку.
— Ты что, дура совсем? — заорал он, и лицо его налилось свекольным цветом. — Мать мою трогать не смей! Она женщина пожилая, добра тебе хочет, а ты вечно недовольная, вечно грызёшь! Может, это ты за животными не смотришь? Может, ты корм пересоленный даёшь? Тебе завидно, что мать меня хвалит?
— Какой пересоленный, Витя? Я тот же корм сыплю, что и всегда! И смотрю я за ними, между прочим, больше твоего, потому что ты на работе, а я тут одна кручусь!
— Одна? — Виктор вскочил из-за стола, с грохотом отодвинув табурет. — Да ты только и умеешь, что языком чесать да на мать бочку катить!
Надежда заплакала от бессилия, потому что она-то видела закономерность, но доказать ничего не могла. А Витя ушёл ночевать в гараж и три дня потом разговаривал с ней сквозь зубы, как с чужой.
На четвёртый день животные, те, что выжили, пошли на поправку. Борька снова наворачивал мешанку, куры неслись. И мир в доме тоже потихоньку восстанавливался. Витя приносил цветы, Надя испекла его любимый пирог с капустой.
Они опять жили душа в душу, пока через две недели в калитку не вплыла Алла Вениаминовна с очередными пряниками и с той же сладкой улыбочкой.
— Ой, как все хорошо! — воскликнула она, глядя на оживших индюков. — А то Витя по телефону говорил, что скотина заболела. А ты, Наденька, наверное, лекарств им купила? Дорогих? На Витькины деньги? Ох, баловство одно, в наше-то время коров травой лечили, а тут индюшки с антибиотиками…
Надежда на этот раз не смолчала, слишком наболело.
— Алла Вениаминовна, а вы в прошлый раз ничего не делали с кормом?
Свекровь замерла на полуслове, потом округлила глаза так натурально, будто сорок лет в МХАТе отыграла.
— Я? Что ты, милая, что ты! Да как у тебя язык повернулся? Витя! — завопила она на весь двор. — Витя, иди сюда, твоя жена меня в отравители записала!
Виктор вылетел из гаража с гаечным ключом в руке, глаза квадратные.
— Что ещё за разговоры? Надя, ты совсем с ума сошла?
— Она меня чуть ли не ведьмой назвала! — запричитала Алла Вениаминовна, хватаясь за сердце. — Ох, плохо мне, сынок, плохо, давление скакнуло, вызывай скорую, она меня угробит, эта твоя…
— Хватит! — рявкнул Виктор, но было непонятно, кому адресовано — жене или матери. Он схватил Надежду за локоть, оттащил в дом и зашипел в лицо: — Ты чего творишь? Ты чего на мать взъелась? Ещё раз такое услышу, поживешь у своей мамы, поняла? Я серьёзно.
Надя смотрела на мужа и не узнавала его. Тот же человек, который неделю назад обнимал её и обещал новую газовую плиту, сейчас дышал ненавистью и сжимал кулаки. Она не стала спорить — вышла на крыльцо, села на ступеньку. И вдруг увидела, как Алла Вениаминовна с победным видом уплывает за калитку, перед этим нагнувшись якобы завязать шнурок, а на самом деле что-то кинув в сторону курятника — маленькое, белое, похожее на таблетку.
Надежда не поверила своим глазам. Подумала, показалось. Но осадок остался.
Вечером они с Витей опять поругались, теперь уже из-за того, что Надя не выключила свет в свинарнике. А утром снова сюрприз, Борька отказывался от еды, куры сидели нахохлившись, а двое кроликов уже лежали.
— Ну вот, — сказал Виктор мрачно, глядя на трупики. — Твоя работа. Не уследила.
— Вить, — тихо сказала Надежда, — а давай в следующий раз, когда мама приедет, я не буду выходить к ней. И ты её не зови в курятник. Просто посидит в доме, попьёт чай и уедет.
— А что, она уже и в курятник ходить не может? — взвился Виктор. — Ты кого из моего дома выгоняешь, а?
Надя поняла, что по-хорошему не выйдет. И тогда она решилась на то, о чём думала уже месяц — съездить в соседнюю деревню к бабке Зое, про которую шептались, что она и порчу наводит, и снимает, и отвороты делает от нежеланных гостей.
Бабка Зоя жила в покосившейся избе на отшибе, на подоконнике у неё сушились какие-то корешки, в углу сидел чёрный кот с жёлтыми глазами, а сама она, маленькая, морщинистая, с острым носом и внимательным взглядом, выслушала Надежду, покивала и сказала:
— Не нужен тебе отворот, милая. Ты сначала пойми — она ядом травит зверя или сглазом? Если ядом, то отворот не поможет, тут полиция нужна. А если сглазом, я тебе водичку дам, окропи углы и корм окропляй. И чтобы она через порог ни ногой.
— Да как же ни ногой, если муж пускает? — вздохнула Надежда.
— А ты сделай так, чтобы не пускал, — усмехнулась бабка Зоя, и её жёлтые зубы блеснули в полумраке. — Устрой так, чтобы он увидел, что мамаша его не ангел. А я тебе одно средство дам.
Бабка Зоя вытащила из-под половицы завёрнутый в тряпицу пакетик с белым порошком и велела насыпать его на порог перед тем, как свекровь придёт в следующий раз. А после её ухода собрать пыль на лист бумаги и рассмотреть под лупой. Если в пыли окажутся чёрные крупинки, значит, свекровь принесла с собой смерть для скотины. Тогда приходи, сглаз снимать будем.
Надежда вернулась домой. Дождавшись приезда свекрови насыпала порошок на крыльце. Потом собрала пыль с порога, насыпала на белый лист и поднесла к лампе. Чёрных крупинок не было.
Зря она на свекровь плохо думает! Тогда что?
На следующее утро заболели гуси. И тогда Надя, не ставя в известность мужа, купила две самые дешёвые китайские камеры видеонаблюдения, прилепила одну в углу курятника, а вторую в свинарнике. Запись шла на старый ноутбук.
Алла Вениаминовна приехала через неделю. Виктор был в гараже, Надя делала вид, что убирается в доме, и не выходила к свекрови.
— Ой, а где Наденька? — спросила свекровь у сына, когда он вышел из гаража с ключами. — Опять гуляет, поди? А ты один тут как перст, с хозяйством мучаешься.
— Да мам, она полы моет, — буркнул Витя.
Надежда в этот момент сидела в спальне и смотрела на экран ноутбука, где разворачивалась трансляция из курятника.
Алла Вениаминовна прошла по двору, покрутила головой, потом заглянула в курятник, якобы яички посмотреть. Надя видела, как свекровь оглянулась на дверь, вытащила из кармана пальто пузырёк с какой-то жидкостью, быстро вылила её в общую поилку для кур, спрятала пузырёк обратно. Потом вышла, оглянулась ещё раз и направилась к дому, поправляя причёску.
Сердце у Нади ухнуло в пятки. Она не стала ждать ни минуты. Выскочила из спальни, налетела на свекровь в коридоре и заорала так, что в соседи, наверное, слышали:
— Ах ты гадина! Я знала! Я знала, что это ты! Витя, Витя, иди сюда, смотри, что твоя мать делает!
Алла Вениаминовна побелела как полотно, попятилась к выходу, но Надя уже схватила её за рукав пальто и вытряхнула из кармана тот самый пузырёк — коричневый, с резиновой пробкой, наполовину пустой.
— Это отрава, Витя, это она курам в поилку льёт, поэтому они дохнут, поэтому Борька болеет, поэтому всё!
Виктор вбежал в дом, увидел пузырёк. Увидел трясущуюся мать, жену с красным лицом и на секунду замер, как застывший кадр в кино.
— Мам, — сказал он глухо. — Мам, это правда?
— Что ты, сыночек, что ты, это она всё врёт, это она сама подсыпала, чтобы меня оклеветать, — залепетала Алла Вениаминовна, но голос её дрожал, а глаза бегали как у загнанного зверька.
— Я всё записала, Витя, — сказала Надежда и показала на ноутбук в спальне. — Там видео, как она в курятнике в поилку льёт. Хочешь, посмотрим вместе.
Виктор медленно повернулся к матери. Лицо его сделалось серым, кулаки сжались. Он спросил очень тихо, почти шёпотом:
— Зачем, мама? Зачем ты это делала? Мы тебя чем обидели? Мы тебя кормили, поили, ты каждую неделю приезжала, мы тебя не гнали. Зачем ты животных травила?
Алла Вениаминовна поняла, что рассекречена.
— А затем, — заверещала она, — что ты женился на этой дряни! Она тебя из города утащила, в этой глуши закопала. Ты теперь не сын мне, а батрак её! А я хотела, чтобы ты вернулся в город! Я хотела, чтобы вы поругались и развелись, понял? Чтобы ты прозрел наконец!
Надя ахнула. Она ожидала чего угодно, но не такой откровенной злобы. А Виктор подошёл к матери, вырвал у неё пузырёк.
— Уходи, мама, — прорычал он. — Уходи сейчас и больше никогда не приходи. К нам больше ни ногой. Ты для меня умерла сегодня.
Алла Вениаминовна попыталась было кинуться ему на шею, запричитать про старенькую больную мать, но Виктор отстранился и повторил:
— Уходи, пока я полицию не вызвал. За умышленное отравление чужих животных статья, между прочим. Так что иди, пока я добрый.
Свекровь выскочила на крыльцо, даже пряники свои забыла, и побежала к остановке, спотыкаясь и всхлипывая. А Надежда с Виктором остались стоять опустошённые.
Через три дня, после смены воды и полной дезинфекции всех поилок и кормушек, животные начали выздоравливать. На этот раз окончательно, без рецидивов. Борька снова наворачивал, куры неслись, кролики обзавелись новым приплодом, а гуси орали так, что закладывало уши. И Виктор с Надеждой не ссорились. И когда он случайно разбил её любимую кружку, она только махнула рукой и сказала:
— Да ладно, Вить, ерунда. Главное, что все живы.
Как-то вечером Надежда спросила:
— А что, если она опять приедет? Ты простишь?
Виктор усмехнулся.
— Нет, Надь. На порог больше не пущу. А если полезет, у нас есть видео. Пусть в суде объясняет, зачем она курам дихлофос в поилку лила.
— Дихлофос? — удивилась Надежда.
— Ветеринар определил остатки. Ты представляешь, Надь? Она их убить хотела. Моя мать.
Больше Алла Вениаминовна не приезжала. Она продала свою квартиру и перебралась к дальней родне в другой регион. А дом ее так и стоит заколоченный, и крыша у него уже местами провалилась, и крапива вокруг вымахала в человеческий рост.
А у Виктора с Надеждой всё хорошо: хозяйство разрастается, кабанчика Борьку зарезали на сало, но на его месте уже сопит новый поросёнок — здоровый, розовый, с весёлыми глазками. И никакие отвороты им не нужны.