— Какое море?! Вы с ума сошли? Моя сестра едет, твоя тетка, между прочим! Она и билеты купила! Никуда не поедете, Максим, билеты надо сдать!
Голос Валентины Петровны разносился по квартире. Она стояла посреди гостиной, в своем любимом халате с цветочным принтом, и указательный палец, унизанный кольцами, был направлен в сторону дивана, где сидели Ольга и Максим.
Ольга не вздрогнула. Она уже давно привыкла к крикам свекрови. А вот ее муж, не привык. Он сидел, опустив голову. Ей было тридцать семь, он старше на пять лет. И вот так — сидеть на диване, слушать чужую мать, которая решает, как им жить, — это было унизительно в любом возрасте.
— Мама, мы же обсуждали… — начал Максим, но его голос звучал так, будто он просил прощения.
— Что обсуждали? Обсуждали, как старую тетку, которая тебя вырастила обидеть? Она, может, последний раз приезжает! Ей семьдесят восемь, Максим! Она билеты купила, полпенсии отдала, между прочим! А вы на море собрались?! — перебила Валентина Петровна, делая шаг вперед.
Ольга давно слышит про свои долги, не один десяток лет. Сначала от своей матери. Потом - от свекрови. Всем должна, когда жить для себя - не очень понятно.
— Валентина Петровна, мы с Максимом не видели моря пять лет. Пять лет, понимаете? В прошлом году был ремонт в квартире. Позапрошлом - ваша операция. Перед тем — похороны дяди Вити. У нас нет своей жизни. Мы живем в каких-то чужих реальностях!
Свекровь всплеснула руками, и на запястьях закачались браслеты.
— Вас послушать, так я вам жить мешаю? Я вас в эту квартиру прописала! Помогала, чем могла… Много ли просила взамен? Да ничего! Внуков только, только так и не дождалась! А тут сестра едет, возраст у нее, может, вообще больше не увидимся! Ладно, Оля, но теб, Максим, вообще должно быть стыдно! Ты же вырос у нее на руках.
Максим поднял голову, и Ольга увидела в его глазах то, что видела уже сотни раз — мучительный выбор между матерью и женой, который он так и не научился делать.
— Когда поезд? — спросил он глухо.
— Послезавтра. Ее встретить нужно, вещей много, тетя Галя одна не тащит.
Ольга медленно выдохнула. Поднялась с дивана, прошла на кухню, заварила себе травяной чай. Смотрела, как в чашке кружатся сухие листья и думала о том, что ей уже не двадцать пять. Даже не тридцать. Ей тридцать семь. И она имеет право проводить отпуск так, как хочет. А она хочет на море. И она не считала нужным подстраиваться под какую-то тетю, которую видела всего три раза.
Валентина Петровна уже командовала, что взять с собой, какие гостинцы купить, Максим молчал. Он всегда молчал. Вечером, когда свекровь ушла спать, Ольга достала с антресолей чемодан.
— Ты чего? — Максим вошел в спальню, увидел открытый чемодан и замер.
— Собираюсь.
— В смысле? Мы не едем на море. Ты же слышала, тетя Галя…
— Я слышала, — Ольга продолжила складывать свои вещи. — И я не собираюсь на море, я ухожу от тебя.
Максим побледнел.
— Из-за поездки? Оль, ну ты чего? Неделю потерпим, а потом поедем. Поездку отменять не будем, перенесем!
— А потом что? Что будет потом, Максим? Мы вернемся, и твоя мама снова будет решать, что нам есть, во что одеваться, с кем дружить. Она уже все решила за нас. Даже про то, что детей у меня не будет. Потому что стара я уже, чтобы тебе ребенка рожать, для этого тебе молодую найти надо. Я все слышала, Максим!
Максим молчал. Ольга продолжила:
— Я люблю тебя. Но я больше не могу. Мне тридцать семь. Я хочу просыпаться и не думать о том, что через стенку меня обсуждают. Я хочу поехать на море, а не встречать твою тетку. И я хочу, чтобы мой муж меня поддерживал, а не молча кивал на каждую просьбу матери. Потому что мы - семья! У нас свои планы и своя жизнь!
— А поедем, — вдруг крикнул Максим. — Поедем на море.
— А как же тетя Галя? Как же мама? Они расстроятся, — усмехнулась Ольга.
Он сразу же сник.
— Оль, это не по-человечески. Она…они старые, надо же уважить…
— А мои чувства не важны? Я живу с тобой пятнадцать лет, но я все еще одна. Потому что ты не со мной. Ты с ней. Ты всегда был с ней.
Она закрыла чемодан, щелкнула замками. В квартире было тихо — только холодильник гудел где-то на кухне, да за окном равнодушно шумела Москва.
Ольга надела ветровку, взяла сумку.
— Оля, не уходи, нам нужно поговорить!
Она обернулась.
— Научись жить своей жизнью, а потом поговорим. Я позвоню, как доберусь.
— Куда доберешься?
— Пока ближе к морю, а потом - не знаю, не решила еще.
Она вышла в подъезд. Спустилась на один пролет и села на подоконник. Чемодан поставила рядом. Не потому, что устала. Просто вдруг поняла, что не знает, куда ехать. И что билетов у нее нет - Максим их уже сдал. Сейчас это минутное дело. И что ночь на дворе, и холодно, и страшно.
Ольга сидела на холодном подоконнике, обхватив себя руками. Чемодан стоял рядом и она не знала, куда податься. В подъезде пахло кошачьей мятой, старой краской и жареным мясом. Где-то наверху хлопнула дверь, и послышался голос Валентины Петровны — она что-то говорила Максиму, но слов было не разобрать. Только интонация: сначала резкая, потом успокаивающая. Как всегда.
«Пятнадцать лет, — подумала Ольга. — Пятнадцать лет я ждала, что он изменится. Она и сегодня ждала, что он скажет: „Мама, нет. Мы едем на море. Тётя Галя подождёт или пусть приедет позже“. Не дождалась».
Она полезла в сумку за телефоном. На экране — три пропущенных от Максима и одно сообщение: «Вернись, пожалуйста. Поговорим». Ольга убрала телефон. Потом достала снова, открыла приложение с поездами. Нижних мест в ближайшие дни не было — ни дешёвых, ни дорогих. Нашла верхнее боковое до Симферополя. Поторопился Максим билеты сдать. Как же она жалела, что оформлял он их из своего приложения, а не из ее.
Ольга вдруг почувствовала себя не женщиной, которая сделала смелый шаг к свободе, а подростком, сбежавшим из дома.
— Что, милая, сидишь?
Ольга вздрогнула. На лестничной клетке стояла Анна Семёновна из квартиры напротив — маленькая, сухонькая, но очень начитанная и любопытная.
— Такси жду.
— Уезжаешь?
— Да, уезжаю.
— А Максим? Вы вроде вдвое на море собирались.
— Собирались, но он передумал… — Ольга запнулась, потому что горло перехватило.
Анна Семёновна поставила авоську на пол.
— Понятно, не уезжаешь, получается, уходишь… Я тоже, Оля, уходила. В шестьдесят втором. Свекровь доняла, спаса не было. Мой Гриша был хороший, но мягкий, как тесто. Что мать говорила, то и делал. Всегда считал, что она права. Я тогда собрала вещи, взяла дочку двухлетнюю и ушла в общежитие.
— И что потом? — тихо спросила Ольга.
— А потом Гриша пришёл через три дня. Стоял под дверью общежития, плакал. Клялся, что всё изменится. Я поверила. Ничего не изменилось. Через месяц всё стало как раньше. А через год я ушла окончательно. И правильно сделала. Потому что Гриша так и прожил с мамой до её смерти. А потом сам умер через полгода. Не умел без неё.
Ольга смотрела на соседку и не узнавала её. Обычно Анна Семёновна только здоровалась и жаловалась на батареи. Никто в доме не знал этой истории.
— А вы не жалеете?
— Жалею, что не ушла раньше. Что потратила на Гришу лучшие годы. Жалею, что не поняла тогда: мужчину не переделаешь. Он либо твой, либо мамин. Третьего не дано.
В подъезде снова хлопнула дверь. На этот раз — сверху. Послышались тяжёлые шаги. Максим спускался, на ходу натягивая куртку. Увидел Ольгу на подоконнике — и замер.
— Оля…
— Иди домой, Максим, — сказала Анна Семёновна так спокойно, что он опешил. — Не время сейчас. Не место. Дай женщине подумать.
Максим открыл рот, закрыл, посмотрел на жену, на чемодан, на старуху с кефиром — и медленно, словно его кто-то толкал в спину, развернулся и ушёл наверх.
— Трусливый, — резюмировала Анна Семёновна. — Как мой Гриша. Ладно, пошли ко мне. Переночуешь. Завтра решишь, как дальше быть.
Ольга не стала спорить. Взяла чемодан и пошла за соседкой. Утром она проснулась от того, что Анна Семёновна нажарила блинчиков.
Ольга вышла из комнаты. Анна Семёновна сидела в кресле, вязала носок и смотрела какой-то древний сериал по маленькому телевизору.
— Спасибо вам, — сказала Ольга.
— Не за что, — старуха отложила спицы. — Ты думаешь, я просто так тебя вчера впустила? Нет, милая. Я в тебе себя молодую увидела. И подумала: тогда мне никто не помог, сложно было. А я хотя бы так…#
Ольга села рядом.
— А как понять: уходить или остаться? Я ведь люблю его.
— Любишь? Любовь это когда вместе легче, чем порознь. А у вас как только честно? — Анна Семёновна усмехнулась.
— Тяжелее, вместе тяжелее. — сказала она тихо.
— Ну вот и ответ. Только запомни, Оля: дело не в тёте Гале и не в Валентине Петровне. Дело в нём. Мужчина, который не умеет сказать матери «нет», никогда не скажет тебе и жизни с тобой «да». И ты всю жизнь будешь не женой, а третьей лишней в их союзе. А женщина, Оля, рождена не для того, чтобы быть третьей.
Ольга посмотрела на эту маленькую сухонькую женщину и вдруг поняла: она не боится. Ни развода, ни одиночества, ни того, что будет потом. Потому что если такая Анна Семёновна смогла выжить без Гриши, да ещё и дожить почти до девяноста с ясным умом и добрым сердцем — она справится.
Ольга купила билет и подала заявление на развод. Уезжала одна. Улыбалась сквозь слезы. Она отправлялась в новую жизнь, где она будет если и не главной, то хотя бы не третьей.