— Слышь, а чего это у нас пацан такой рыжий, а? Ты посмотри на него. Чем старше, чем ярче. Кудри завиваются, как у девчонки. Мы с тобой оба смуглые, волосы темные, прямые. Откуда такое чудо?
Это был не первый раз, когда Алина услышала от мужа нечто подобное, но тогда ещё вроде бы в шутливой форме, с лёгкой усмешкой, когда трёхмесячный Мишка лежал в кроватке-переноске.
Роман тогда прихлёбывал кофе, щурился на сына, который спал с открытым ртом, и его лицо — Алина это заметила, потому что за столько лет совместной жизни она научилась читать мужа как раскрытую книгу — было каким-то странно-напряжённым, хотя он старательно делал вид, что балагурит.
— Ром, ну ты чего, — отмахнулась Алина, перекладывая пелёнки. — Я же тебе сто раз говорила, что по маминой линии. У меня дядя Витя был, мамин брат. Огненно-рыжий, кудрявый, как африканец, и глаза зелёные. Дед рассказывал, что он в детстве вообще белобрысым был, а потом как рыжина полезла. Я дядьку плохо помню, его давно не стало.
Рома тогда ничего не ответил, только хмыкнул как-то неопределённо и уставился в окно. Их девятиэтажка казалась огромным муравейником, где каждая семья живёт своими тараканами.
Алина тогда не придала значения этому разговору. Усталость после родов, гормоны, бессонные ночи, муж на нервах из-за денег, потому что она ушла в декрет, а он один тащил ипотеку. И вот такой маленький, совершенно неожиданно для них обоих огненно-рыжий комок, который орал по ночам. Ну рыжий и рыжий, в конце концов, у её мамы волосы русые, а дядя Витя рыжий, бывает же.
Но через пару недель Роман завёл шарманку снова, уже в другой тональности. Они вечером укладывали Мишу, и ребёнок, наевшись, блаженно жмурился, выставив вверх крошечную пухлую ручку с розовыми ноготками. Рыжие волосенки блестели в свете лампы, почти как у лисёнка.
— Слушай, Алин, а может, ты что-то скрываешь? — сказал муж как бы между делом, не глядя на неё, перебирая какие-то бумажки на журнальном столике. — Ну, там, до меня? Или... в общем... не важно.
Алина замерла с пустышкой в руке. До него? Они сошлись в восемнадцать, оба после школы. Муж был у нее первым и знал это. Никаких «до него» просто не существовало в природе. Она даже на дискотеки без него не ходила, потому что они были едины с первого курса техникума, где учились вместе — он на автомеханика, она на бухгалтера.
— Что значит, скрываю? — тихо переспросила Алина, и голос её вдруг сел, потому что внутри всё похолодело от неожиданной догадки: он что, серьёзно? Он что, в самом деле думает, что она...
— Да ладно, не кипятись, — Рома отмахнулся, как от надоедливой мухи, даже не повернув головы. — Я же в шутку говорю. И вообще, успокойся, а то молоко пропадёт.
И он ушёл в ванную, оставив Алину стоять посреди комнаты с пустышкой в руке и смотреть на спящего сына, который был вылитый отец. Такая же форма черепа, тот же разрез глаз, же подбородок с ямочкой, только рыжий и кудрявый. И она вдруг с ужасом осознала, что этот «шутливый» тон, который Рома использовал в последнее время, на самом деле вовсе не шуточный, а самый что ни на есть настоящий. И муж просто обсасывает тему, как кость, пытаясь подобраться к ней с разных сторон.
В следующие две недели эти «шутки» стали регулярными, как завтрак, обед и ужин. Рома мог посреди ужина, накладывая себе картошки, вдруг выдавить:
— А знаешь, я вот недавно в интернете читал: если оба родителя темноволосые, то рыжий ребёнок — это почти всегда признак того, что... ну, в общем, генетика штука сложная, но бывают исключения, конечно.
Или когда они смотрели телевизор и по какому-то каналу показывали передачу про ДНК-тесты, он с преувеличенно бодрым интересом восклицал:
— О, прикол! А давай и мы закажем такой, для интереса? Чисто поржать? Ну, знаешь, в семейном архиве будет лежать. Мишка потом вырастет и посмотрит.
Алина молчала, потому что говорить было нечего. Всё, что она могла сказать, она уже сказала. Про дядю Витю рассказала, и даже фотографии старые достала, где её мать ещё девчонкой стоит рядом с Витей. И у Вити действительно такие же рыжие кудри, как у Миши, и нос картошкой, и веснушки. Мишка пока без веснушек, но наверняка они появятся, когда подрастёт.
Рома на фотографии посмотрел, покивал, но в глазах его Алина видела: он не поверил. Он вообще не верил ни единому её слову, и это было самое обидное. Как он может подозревать её в измене, после десяти лет совместной жизни, после того, как они прошли через безденежье, через ссоры, через смерть его отца, через её выкидыш за два года до Миши. После всего этого он смотрит на неё как на изменницу, которая родила чужого ребёнка.
Кульминация случилась в воскресенье, когда Мише исполнилось четыре месяца и один день. Роман проснулся раньше обычного, даже не позавтракал, просто натянул джинсы, футболку и вышел из спальни в зал, где Алина кормила ребёнка, сидя на кресле.
— Всё, я решил, — сказал Рома, стоя перед ней в расстегнутых джинсах, но с таким лицом, будто он собирается на подписание исторического договора. — Сегодня позвоню, узнаю, где тут делают тест на отцовство. Не в смысле сегодня поеду, а в смысле вообще. Сделаем, и всё.
Алина подняла на него глаза, и Миша, почувствовав, что мать замерла, зачмокал недовольно и выпустил грудь.
— Ром, ты серьёзно?
— Абсолютно. Надоело мне это. Спать не могу, голова кругом. Все соседи уже шепчутся, мать вчера звонила и так странно спрашивала: «А чего это Миша рыженький? У нас в роду никого рыжих не было». А я ей говорю: ну, у Алины дядя рыжий был. А она мне: «Какой дядя? От дяди такое не передается».
Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ром, послушай меня, — она осторожно переложила Мишу на плечо, чтобы он отрыгнул, и встала, чувствуя, как затекли ноги. — Я тебе ещё раз говорю: я никогда, слышишь, никогда тебе не изменяла. Ни с кем. Даже мыслей таких не было. Миша твой сын. Ты посмотри на него, он же твоя копия! Те же глаза, тот же нос, те же уши!
— А волосы? — перебил Роман, и в голосе его зазвенела такая накипевшая обида, что Алина отшатнулась. — Где ты видела, чтобы у двух чернявых родителей рождался рыжий ребёнок? Я не дурак, Алина, я в школе биологию учил. Рецессивные гены — это всё сказки для дураков. Если оба темные — ребёнок будет темный. А если рыжий, значит, папа не тот.
— Ты идиот? — тихо, очень тихо спросила Алина. — Ты просто идиот, Ром. Идиот, который не может открыть учебник за шестой класс. Или хотя бы википедию прочитать. Ты знаешь, что у кареглазых родителей могут родиться голубоглазые дети, если оба несут рецессивный ген голубоглазости? То же самое с рыжими волосами! Это ген MC1R, он...
— Мне плевать на твои буквы! — рявкнул Роман так громко, что Миша зашёлся в плаче, и Алина прижала его к себе, чувствуя, как маленькое тельце сотрясается от рыданий. — Мой сын не может быть рыжим! Ты скажи честно: с кем ты спала, пока я на работе был? С кем, Алина?
Алина вздрогнула и вдруг с удивительной ясностью поняла, что сейчас перед ней стоит не тот мужчина, за которого она выходила замуж, не тот, с кем она делила последнюю булку хлеба в студенческие годы, а совершенно чужой, озлобленный, опутанный своими подозрениями человек, который готов растоптать всё, что между ними было.
— Значит так, — сказала Алина, чувствуя, как её собственный голос становится чужим. — Ты хочешь тест? Делай тест, я не препятствую. Закажи, оплати, сделай. Но учти: когда результат покажет, что Миша твой сын, ты мне будешь объяснять, как ты собираешься заглаживать свою вину. Потому что я такое не прощаю, Рома. Это не шутки. Ты меня обвиняешь в том, что я шл.ю.ха. Ты понял это? Ты называешь меня так, косвенно, но именно это ты имеешь в виду.
— Я ничего такого не имел в виду, — буркнул Роман, отводя глаза, но было видно, что он просто взял паузу, как боксёр между раундами. — Просто хочу знать правду. А если ты такая уверенная, то чего боишься?
— Я не боюсь. Мне просто мерзко. Мерзко жить с человеком, который мне не верит.
Она развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь, и села на кровать, прижимая к себе всё ещё всхлипывающего Мишку. И только тогда слёзы хлынули сами собой. А рыжий мальчик тянул пальцы к её лицу.
В тот же день Рома, не говоря больше ни слова, нашёл в интернете лабораторию, которая делала тесты ДНК по почте. Заказал набор, и через три дня курьер привёз маленькую коробочку, внутри которой были ватные палочки, конверты и инструкция на четырёх языках. Всё это время они жили как чужие люди. Он спал на диване в зале, она в спальне с ребёнком. Разговаривали только по необходимости, и то короткими, рублеными фразами. Алина не готовила ему, не стирала его вещи, не спрашивала, как прошёл день. Она вдруг с удивительной лёгкостью отключила в себе все те маленькие заботы, которые составляли их совместный быт на протяжении десяти лет. И Роман, кажется, только сейчас начал понимать масштаб катастрофы, потому что однажды вечером он зашёл на кухню, где она кормила Мишку из бутылочки, и сказал:
— Слушай, может, ну его, этот тест? Давай забудем? Я погорячился.
— Нет, — ответила Алина, не поднимая глаз. — Ты хотел правду, ты её получишь. Ты уже заказал, заплатил. Теперь делай. Иначе ты всю жизнь будешь меня этим тыкать. А я не хочу так жить.
Рома помялся, почесал затылок, потом вздохнул, взял коробку и сказал:
— Ну давай тогда. Ты у Мишки возьми мазок, я у себя. И отошлём.
Процедура была унизительной до невозможности — Алина, держа крошечную ватную палочку, аккуратно провела ею по внутренней стороне щеки Мишки, который вертел головой и плакал от непонимания, что происходит, а потом Роман сделал мазок у себя, и они вместе упаковали образцы в конверты, подписали, положили в специальный пакет.
Две недели ожидания были тяжелыми. Алина почти не спала — она всё время прокручивала в голове разные сценарии: что будет, если тест вдруг покажет несовпадение? Но такого не могло быть, потому что она не изменяла. Абсолютно, стопроцентно, с железобетонной гарантией. Но где-то на задворках сознания шевелился мерзкий червячок сомнения: а вдруг лаборатория ошибётся? Вдруг перепутают образцы? Вдруг у неё какой-то генетический сюрприз, о котором она не знает?
Наконец в пятницу вечером, когда уже стемнело и за окном моросил противный дождь, в дверь позвонили. Роман открыл — на пороге стоял почтальон с заказным письмом. Они оба знали, что это оно, потому что отслеживали посылку по трек-номеру, и когда Рома взял конверт в руки, Алина увидела, как дрожат его пальцы.
— Вскрывай, — сказала она, стоя в дверях спальни с Мишкой на руках. — Ты хотел, ты и читай.
Роман разорвал конверт, вытащил лист бумаги, пробежал глазами, и лицо его сделалось серым, как та грязь за окном. Он перечитал ещё раз, потом ещё, потом поднял на Алину глаза. В них была такая смесь стыда, страха и растерянности, что ей на секунду стало его жаль.
— Ну? — спросила Алина, хотя всё уже поняла по его виду. — Что там?
— Вероятность отцовства... — Роман сглотнул, голос его сел. — Девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента. Он мой. Миша мой сын.
Миша завозился у Алины на руках, издал довольный звук и уткнулся носом ей в шею.
— И что ты теперь скажешь? — спросила Алина, и голос её был спокоен, как у снайпера перед выстрелом. — Ты обвинил меня в измене. Ты унизил меня перед твоими друзьями, потому что я знаю, что ты им звонил и жаловался. Ты заставил меня пройти через эту унизительную процедуру. Ты усомнился в том, что я мать твоего ребёнка. И что теперь? Извинишься? Или сделаешь вид, что ничего не было?
Рома мял в руках лист бумаги, и бумага хрустела.
— Алин, я... — начал он, но она перебила.
— Нет, ты послушай. Я десять лет жизни тебе отдала. Я бросила работу, когда ты просил, потому что ты так хотел. Я терпела твои ночные пьянки, твоих друзей, твою мать, которая меня ненавидела. Я прощала тебе всё — и то, как ты меня толкнул однажды в ссоре, и то, что ты спустил наши общие сбережения на новый движок для своей развалюхи. Но это я не прощу, Рома. Никогда.
— Да погоди ты, — Роман попытался взять её за руку, но она отшатнулась. — Я же извинюсь. Ну дурак, ну погорячился. Мало ли что. Вон Петрович из гаража тоже тест делал. Бывает.
— У Петровича жена гуляла направо и налево, все об этом знали. А у меня не было никого, кроме тебя, ты это знаешь. И ты предпочёл поверить каким-то дурацким «шуткам», а не мне. Так что вот тебе мой ответ: я ухожу. Прямо сейчас. К матери. Поживу у неё, пока не решу, что делать дальше.
— А как же я? — жалобно спросил Рома, и в этот момент он стал похож на маленького мальчика, который потерялся в магазине, и Алина вдруг с удивительной отчётливостью поняла, что больше не любит этого человека. Вообще. Та любовь, которая была, рассыпалась как стеклянная ваза, которую уронили на кафельный пол, и осколки уже не склеить.
— А ты, Рома, живи как хочешь. Ты хотел правду, ты её получил. Теперь живи с ней.
Она быстро, почти не глядя, собрала сумку. Прижала к себе Мишу, который уже начал посапывать, и вышла в подъезд. Роман стоял в коридоре, сжимая в руке тот злополучный листок, и смотрел на неё такими глазами, что если бы она была слабее, то, наверное, осталась бы. Но она не осталась.
У подъезда Алина поймала такси, назвала адрес матери, и всю дорогу смотрела на мелькающие за окном фонари. А Миша спал у неё на груди и его рыжие кудряшки щекотали ей подбородок. И она думала о том, что, наверное, это и есть самая главная правда: не та, что написана в тесте ДНК, а та, что живёт в сердце, когда ты выбираешь верить человеку или не верить. Роман не поверил.
В машине заиграло радио, и диджей сказал что-то бодрое про погоду на завтра, а Алина закрыла глаза и подумала: «Ну и пусть. Я справлюсь. Мы с Мишкой справимся».
Она не знала, что будет дальше — развод, суд, алименты, дележ квартиры, бесконечные разговоры с родственниками, которые обязательно влезут со своим мнением. Но сейчас она чувствовала себя не объектом подозрений, а просто собой. Мамой маленького рыжего Миши. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.
А Рома так и остался стоять в коридоре с тестом в руке. Он получил свою правду. Но почему-то она не сделала его счастливее.