Это уже после моего замужества было. Мы тогда первый год жили отдельно, в маленьком доме на краю деревни. Муж на лесопункте работал, а я в колхозной конторе полдня сидела, полдня дома. Деньги небольшие, зато хозяйство своё: куры, картошка, козочка старая.
В августе пошла я за брусникой. До обеда управилась, корзинку взяла и пошла к просеке за старым болотцем. Места я там знала. С детства туда ходили. Если не жадничать и не лезть в мох, за час полведра можно набрать.
День стоял тихий, жаркий. Не как в июле духота, а уже с осенним привкусом. Сосна греется, смола пахнет. Села я на кочку, собираю. И вдруг слышу:
— Шура!
Муж меня так звал, по-домашнему. Не Александра, не Саша, а Шура. Голос его, ни с кем не спутаешь.
Я выпрямилась. Тихо.
Думаю, мало ли, может, раньше с работы ушёл. Случалось такое, если техника вставала. Снова собираю. И опять:
— Шура!
Только на этот раз не с дороги, не от просеки, а будто из-за сосен, оттуда, где один мох и чёрная вода.
Тут у меня в животе неприятно так свело. Я точно знала, что муж сегодня на делянке за райцентром. Туда пешком не дойдёшь и к обеду не вернёшься. Да и если бы вернулся, он бы с дороги звал, а не из чащи.
Я не ответила.
Пелагея Ивановна ещё моей бабке говорила: в лесу на первый оклик не отзывайся, на второй не оборачивайся. Если человек тебя зовёт, он и в третий раз позовёт, и выйдет на тропу. А которое не человек, тому только ответ подай.
Я эту науку помнила хорошо.
Сижу, уже не собираю, а только пальцы в ягоду вдавливаю. И опять:
— Шура, ты где?
Вот тут было самое скверное. Голос стал почти ласковый. Не грубый, не чужой. И не откуда-то издалека, а совсем рядом, будто за двумя деревьями. Я даже боковым зрением туда посмотрела и увидела что-то светлое между стволами. Не человека целиком, а как будто рукав или край рубахи.
Я тогда корзинку закрыла платком, встала и пошла не на голос, а назад, к просеке. Медленно, без беготни. Потому что Пелагея ещё учила: если побежишь, оно побежит рядом. А если своим шагом пойдёшь, может и отстанет.
Иду, а меня сзади опять:
— Шура!
Я зубы сжала и иду. Потом:
— Да постой ты.
И уже совсем тихо, почти мне в самое ухо:
— Обернись.
Я тогда остановилась. Просто ноги сами стали. Стою и чувствую: ещё секунда, и всё-таки повернусь. В лесу тишина такая, что комар слышно. И вдруг с просеки, уже настоящим человеческим голосом, мужики заорали. Двое наших ехали на мотоцикле, увидели меня и кричат:
— Шура, ты домой? Подвезти?
Я так резко из леса вышла, что корзину о пень стукнула. Они засмеялись, а я не могла им толком ответить, только головой махнула. До деревни не подвезли, мотор барахлил, но с ними я прошла спокойно.
Дома к вечеру муж пришёл как обычно, в опилках, злой, голодный. Я его сразу спросила:
— Ты меня сегодня не вспоминал?
Он удивился.
— А чего это?
— Просто так.
Помолчал и говорит:
— Вспоминал. В обед почему-то всё думал, что ты одна в лес пошла. Даже дурно как-то стало. Хотел бригадира просить, чтоб пораньше отпустил, да неудобно.
Я ему тогда не всё рассказала. Только сказала, что ходить мне туда одной больше не хочется.
С тех пор если в лес и иду, то либо с кем-то, либо недалеко. А если вдруг кто окликнет знакомым голосом там, где знакомому быть неоткуда, я не отвечаю. Потому что голос — это самое лёгкое, что у человека можно взять.
