Ранним утром деревня просыпалась под звонкое пение петухов и лёгкий перезвон коровьих колокольчиков. Анна вышла на крыльцо своего дома, вдохнула свежий воздух, пахнущий свежескошенной травой и дымком из печных труб, и улыбнулась восходящему солнцу.
— Ну вот, ещё три дня, — прошептала она, считая на пальцах. — Три дня до Троицы.
Возле колодца уже суетились соседки: они набирали воду, перекидывались новостями и смеялись.
— Анютка! — окликнула её тётка Дуся, расплескивая воду из ведра. — Ты платок-то праздничный приготовила? А то в прошлом году Маньку не пустили в хоровод — в бордовом пришла, говорят, не по уставу!
— Да какой устав, Дусь, — отмахнулась Анна, но про себя отметила проверить сундук. — Вы лучше скажите, гармониста из райцентра выписали?
— Выписали, выписали! Тот самый, что в прошлом году Ленку Комарову до того разыграл, что она три польки подряд станцевала, а потом отлёживалась !
Женщины захохотали, и это утреннее веселье разлилось по деревне, словно молоко из опрокинутого бидона — тёплое, живое, сладкое.
Анна направилась к сараю — пора было накормить кур и проверить, как там корова Зорька. По дороге она заметила, как соседский мальчишка гонит гусей к речке, а его младшая сестрёнка бежит следом, размахивая пёстрым венком из ромашек.
— Тихон! — крикнула Анна. — Смотри, чтоб твои гуси в праздник весь огород Степанычу не вытоптали! А то он опять ружьё доставать будет!
— Да не достанет он, — беззаботно откликнулся мальчишка. — У него ружьё-то ещё со времён гражданской войны, там даже курок заржавел!
Анна покачала головой, усмехнувшись. Вот оно, деревенское счастье — все всё про всех знают, даже про степень заржавелости Степанычева курка.
К полудню работа в огороде была почти закончена: грядки прополоты, огурцы подвязаны, а молодые кабачки аккуратно укрыты . Анна вытерла пот со лба, присела на скамейку под старой яблоней и налила себе кружку холодного кваса.
Три дня. Всего три дня до праздника, которого ждали всю весну. До того самого дня, когда в деревню должен был приехать её сын Алёшка — из города, из своей новой жизни, которую Анна представляла смутно, как китайскую грамоту.
Вдалеке слышался стук молотка — это дед Матвей чинил забор у своего дома, а рядом крутился рыжий кот, то и дело пытаясь ухватить лапой пролетающую бабочку. Где‑то за околицей заиграла гармонь, и Анна невольно заслушалась — знакомые мелодии всегда напоминали ей о весёлых деревенских праздниках, которые ждали впереди.
— Репетируют, — сказала сама себе. — Значит, всё будет по-настоящему.
На следующий день деревня жила в особенном предпраздничном напряжении. Бабы месили тесто для пирогов с такой самоотдачей, будто от этого зависела судьба всего человечества. Мужики подправляли лавки на площади возле клуба, ругаясь матом, но по-доброму, с прибаутками. Председатель сельсовета Виктор Петрович три раза за день проверял, завезли ли из города пиво, и два раза убеждался, что завезли, но на третий проверил снова — на всякий случай.
Анна испекла свой коронный пирог с калиной — тот самый, за который в прошлом году получила грамоту на сельском конкурсе. Правда, конкурс был один, и участниц было всего пять, но грамота висела на стене, в рамочке, и это было важно.
— Алёшка любит калину, — говорила она Зорьке, процеживая молоко. — В детстве, бывало, наестся с куста так , что потом губы красные .
Вечером Анна достала из сундука праздничный платок — голубой, с васильками по краям, ещё от матери оставшийся. Развернула, понюхала — пахло нафталином и прошлым. Погладила рукой — шёлк холодный, скользкий .
«Завтра», — подумала она и почему-то всхлипнула. От радости, наверное.
Утро праздника началось с того, что у Степаныча убежали гуси. Не просто убежали, а устроили набег на огород председателю — вытоптали половину рассады капусты и обгадили крыльцо. Виктор Петрович матерился так вдохновенно, что даже Матвеич, у которого словарный запас был обширен, остановился послушать и одобрительно кивал.
— Это к празднику! — успокаивала его жена. — Всё к лучшему!
— Какое к лучшему?! — орал председатель. — Капуста — к лучшему?!
Но к обеду все успокоилось. Гусей поймали, капусту оплакали, и деревня принялась наряжаться.
Анна надела своё единственное хорошее платье — синее, в мелкий цветочек, которое шила ещё десять лет назад на свадьбу племянницы. Платье слегка жало в боках, но Анна затянула пояс и решила терпеть. Праздник раз в год, можно и потерпеть.
Платок повязала так, как учила мать — углом назад, чтобы лицо открытое было.
В два часа к клубу начали стягиваться люди. Приехали из соседних деревень — кто на телегах, кто на стареньких мотоциклах, кто просто пешком, с гармошками и гитарами. Молодёжь уже крутилась возле столов с угощениями, стариков усаживали на почётные места, ребятня носилась между ног, размахивая воздушными шарами, которые привёз местный предприниматель дядя Коля — пять штук на всю деревню, но дети и этому были рады.
Анна стояла у крыльца своего дома и всё смотрела на дорогу.
— Приедет, приедет твой Алёшка, — сказала проходящая мимо тётка Дуся. — Не извелась бы ты раньше времени.
— Обещал к двум, — тихо ответила Анна.
Было уже три.
Праздник разгорался. Гармонист — тот самый, райцентровский — играл так, что ноги сами в пляс просились. Девки в ярких платках закружились в хороводе, мужики уже распробовали пиво и обсуждали урожай с видом знатоков, хотя до урожая было ещё далеко. Дети наелись пирогов и теперь гоняли между столами, выпрашивая лимонад.
Анна сидела на лавочке у клуба, держала на коленях свой пирог с калиной и смотрела на дорогу.
Было четыре часа.
— Ань, да пошли станцуем! — звала её соседка Маша. — Помнишь, как мы в молодости «Барыню» отплясывали?
— Попозже, — отвечала Анна. — Я тут посижу пока.
Она сидела, а праздник шумел, смеялся, пел. Председатель Виктор Петрович, забывший про капусту, произносил речь о светлом будущем деревни и почему-то прослезился — то ли от пива, то ли от умиления. Дед Матвеич пустился в пляс и показывал коленце так удало, что молодые завидовали. Тётка Дуся три раза пела «Тёмную ночь» и все три раза фальшивила на одном и том же месте, но никто не обратил на это внимания .
Было шесть часов.
Анна всё сидела. Пирог остывал у неё на коленях.
— Может, телефон сломался? — предположила Маша. — Или машина в дороге встала?
— Может, — тихо согласилась Анна.
А сама думала: «Или просто забыл. Или не захотел. Или там, в городе, есть что-то поважнее старой матери и деревенского праздника».
К вечеру разожгли костёр. Это была традиция — в Троицу жечь костёр на краю деревни, у старой берёзы. Молодёжь прыгала через огонь, визжала, смеялась. Старики сидели поодаль, пили самогон из граненых стаканов и рассказывали истории про то, как раньше костры были больше, прыжки выше, а жизнь вообще правильнее.
Анна подошла к костру, когда уже стемнело. Села на бревно, смотрела на огонь. Пламя танцевало, искры улетали в чёрное небо, и казалось, что это звёзды падают наоборот — не вниз, а вверх.
— Не приехал? — присел рядом дед Матвеич.
— Не приехал.
— Мать честная, — вздохнул старик. — Дети нынче... Я вот своих не видел уже три года. Один в Москве, другая в Питере. Звонят иногда, а толку? По телефону не обнимешь.
Анна кивнула. Комок в горле мешал говорить.
— Зато ты пирог-то испекла отменный, — продолжал Матвеич, вдруг решив сменить тему. — Я видел, какой румяный. Давай его к общему столу снесём, а? Всё равно у тебя остывает.
Анна посмотрела на пирог, который всё ещё держала в руках. Вот он — калиновый, золотистый, с хрустящей корочкой. Пирог для сына, который не приехал.
— Давай, — сказала она и впервые за весь день улыбнулась — криво, грустно, но улыбнулась.
Пирог расхватали за десять минут. Тётка Дуся ела и причитала, что вкуснее не ела со времён своей свадьбы. Председатель взял два куска и сказал, что вот она, настоящая деревенская душа — в таких пирогах. Дети съели по куску и просили добавки.
Анна стояла в стороне и смотрела. И вдруг поняла — пирог-то съели. Съели с радостью, с благодарностью, с удовольствием. И ведь не пропал он, не зачерствел на столе в пустом доме.
«Может, и ничего, — подумала она. — Может, так и надо».
Праздник кончился за полночь. Гармонист охрип, молодёжь устала прыгать, старики наговорились. Люди расходились по домам — кто пешком, кто на телегах, кто на руках нёс уснувших детей. Деревня затихала, обнимая свою усталость, как тёплое одеяло.
Анна шла домой одна. Небо было густо-чёрное, усыпанное звёздами. Где-то вдалеке ещё догорал костёр, а в воздухе пахло дымом, сладкой травой и прошедшим праздником.
У калитки она остановилась, обернулась. Деревня спала. Тихо, по-доброму, как спит натруженный за день человек.
«Алёшка не приехал, — подумала Анна. — Но праздник-то был».
И был он хороший. Шумный, живой, настоящий. С гусями, капустой, пляской и песнями. С людьми, которые рядом — не за сотни вёрст, а вот они, через забор, у колодца, на лавочке.
— Зорька, я дома, — тихо сказала она, заходя в сарай. Корова сонно повела ухом. — Был праздник. Хороший такой. Калиновый.
И впервые за весь день Анна заплакала. Не от горя — от чего-то другого. От того, что жизнь идёт. Идёт, не спрашивая, хочешь ты или нет. Идёт с праздниками и буднями, с радостью и болью, с сыновьями, которые не приезжают, и с соседями, которые всегда рядом.
Утром Анна проснулась от звонка. Это был Алёшка.
— Мам, прости, — говорил он быстро, виноватым голосом. — У меня вчера совещание на работе было, отложить никак , я думал успею, но не получилось . Прости.
— Ничего, — сказала Анна.
— Я на следующей неделе приеду обязательно!
— Приезжай, — ответила она. — Я калиновый пирог испеку.
Она положила трубку и вышла на крыльцо. Деревня просыпалась — петухи пели, коровы мычали, у колодца уже стояла тётка Дуся, а рыжий кот гонялся за бабочкой.
«Приедет или не приедет, — подумала Анна, — а жизнь-то не остановишь. И это, наверное, хорошо».
Где-то за околицей снова заиграла гармонь. Не праздничная, будничная — так, для себя. Но мелодия была всё та же — светлая, простая, деревенская.
И Анна улыбнулась восходящему солнцу.
---------------------------------------------------------------------------------------------
Большая просьба подписаться на мой канал . Вам не в тягость , а мне в радость .
(По секрету скажу – дальше будет ещё интереснее )