Она подсыпала яд в кашу для меня, а съела Алиса. Я держала её за руку, когда сердце остановилось
— Надя, садись, я кашу сварила, — Валентина Павловна поставила на стол кастрюлю, улыбнулась. — По моему фирменному рецепту. Очень полезно.
— Спасибо, — Надежда села, взяла ложку. — Вы всегда так заботитесь.
— Ты мне как дочь, — свекровь погладила её по голове. — Люблю тебя. Я хочу, чтобы ты была здоровой.
Андрей уже ел, нахваливал. Алиса, пятилетняя дочка, сидела рядом, болтала ногами.
— Мама, а можно мне твою кашу? — попросила она, глядя на кашу.
— Конечно, — Надежда наложила ей в другую тарелку. — Ешь, моя хорошая.
— Вкусно, — Алиса улыбнулась, уплетая за обе щеки.
Валентина Павловна смотрела на них, и в глазах её было что-то, чего Надежда не замечала. Трещина. Безумие. Ненависть, которую она копила годами.
Она ненавидела невестку. С первого дня, когда Андрей привёл её в дом. «Простушка», «не нашего круга», «не достойна». Говорила она у неё за спиной. А в глаза любила, терпела, молчала, копила. А теперь решила действовать.
Яд она купила через знакомого. Без запаха, без вкуса. Подсыпала в кашу. Для Надежды. Чтобы избавиться. Чтобы сын нашёл другую. Лучшую.
Но Алиса попросила каши.
— Мам, можно ещё? — девочка протянула тарелку.
— Конечно, — Надя ей наложила от себя. — Ешь, моя радость. Доедаю всю.
Через час Алисе стало плохо. Она жаловалась на живот, потом на голову, потом начала блевать. Надежда вызвала скорую, плакала, держала дочку на руках.
— Алиса, милая, держись, — шептала она. — Скоро врач придёт.
— Мама, мне больно, — плакала девочка. — Очень больно.
— Потерпи, родная, — Надежда целовала её в лоб.
Скорая приехала через двадцать минут. Врачи забрали девочку, увезли в реанимацию. Надежда поехала следом, не помня себя.
В больнице она сидела в коридоре, сжимала руки, молилась. Андрей приехал через час, бледный, растерянный.
— Что случилось? — спросил он.
— Не знаю, — она покачала головой. — Она ела кашу, и вдруг…
— Кашу? — он нахмурился. — Мамину кашу?
— Да, — она кивнула. — Валентина Павловна принесла.
— Может, просроченные продукты? — он не понимал.
— Не знаю, — она заплакала. — Я ничего не знаю.
Врач вышел через три часа. Лицо его было усталым, глаза — пустыми.
— Надежда Сергеевна? — спросил он.
— Да, — она вскочила. — Как Алиса?
— Мы сделали всё, что могли, — он покачал головой. — Но организм не справился. Слишком большая доза токсинов.
— Каких токсинов? — не поняла Надежда.
— Отравление, — ответил врач. — Сильное отравление. Мы отправили образцы на анализ.
— Отравление? — она отступила. — Чем?
— Ждём результаты, — он покачал головой. — Но, боюсь, прогноз неутешительный.
Алиса умерла через час. Надежда держала её за руку, смотрела, как остановилось сердце. Не верила. Не могла поверить.
— Алиса, — шептала она. — Алиса, не уходи. Пожалуйста.
Девочка не ответила.
Надежда сидела на кровати, сжимала холодную руку дочки, и слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Она не могла.
Андрей стоял в дверях, смотрел на них, не знал, что делать.
— Лена, — позвал он. — Лена, пойдём.
— Не могу, — она покачала головой. — Я не могу её оставить.
— Она уже не… — он не договорил.
— Не говори, — она подняла голову. — Не смей.
Через три дня пришли результаты анализов. Яд. Сильнодействующий, бытовой. Тот, который используют для борьбы с грызунами.
— Откуда он взялся в еде? — спросил следователь.
— Не знаю, — Надежда покачала головой.
— Кто готовил?
— Свекровь, — ответила она. — Валентина Павловна.
Свекровь арестовали на следующий день. Она не сопротивлялась, не кричала, не плакала. Сидела, смотрела в одну точку.
— Зачем? — спросил следователь.
— Не знаю, — она покачала головой. — Я не хотела.
— Вы подсыпали яд в кашу?
— Да, — она кивнула. — Но для неё. Для Нади. А Алиса… Алиса попросила у Нади её кашу.
— Вы не остановили её?
— Не успела, — она заплакала. — Что я натворила.
Андрей пришёл в тюрьму через неделю. Сидел напротив матери, смотрел на неё, и не узнавал.
— Зачем? — спросил он.
— Я хотела, чтобы вы были счастливы, со мной, без неё, — она вытерла слёзы. — Она не достойна тебя.
— А ты? — он сжал кулаки. — Ты достойна? Ты убила мою дочь.
— Я не хотела, — она покачала головой. — Я хотела её.
— Ты чудовище, — он встал. — Я не хочу тебя больше знать.
— Сынок, — она протянула руку. — Прости меня.
— Не прощу, — он развернулся и ушёл.
Он отказался от матери. Не приезжал, не писал, не отвечал на письма. Она была для него мертва.
Надежда не выходила из дома. Сидела в комнате Алисы, смотрела на её игрушки, на её рисунки, на её кроватку. Плакала. Не ела. Не спала.
— Надя, — Андрей пытался её уговорить. — Тебе нужно есть.
— Не хочу, — она покачала головой.
— Ради меня, — он взял её за руку. — Ради Памяти Алисы.
— Не могу, — она выдернула руку. — Я не могу без неё.
— Она не вернётся, — он заплакал. — Но мы живы. Мы должны жить дальше.
— Зачем? — она смотрела на него. — Зачем мне жить?
— Ради меня, — он обнял её. — Ради сына. Ради будущего.
Она не ответила.
Через месяц ей позвонили из опеки.
— Надежда Сергеевна? — спросила женщина.
— Да, — ответила она.
— У нас есть девочка, — сказала женщина. — Её мать арестована. Отца нет. Не с кем оставить.
— Что за девочка? — не поняла Надежда.
— Катя, — ответила женщина. — Двенадцать лет. ДЦП. Передвигается в коляске. Ваша свекровь… Валентина Павловна — её мать.
— Что? — Надежда не верила. — У неё есть дочь?
— Да, — женщина вздохнула. — От второго брака. Муж умер. Девочку не с кем оставить. Вы её единственная родственница.
— Я не хочу её видеть, — Надежда покачала головой. — Она дочь убийцы.
— Я понимаю, — женщина вздохнула. — Но она ребёнок. Она не виновата. Если вы не возьмёте её, её отправят в интернат. Подумайте.
Надежда смотрела на телефон, на свою жизнь, которая рухнула. Не знала, что делать.
— Я подумаю, — сказала она и сбросила вызов.
Надежда не спала несколько ночей. Сидела на кухне, смотрела на телефон, думала. Катя. Двенадцать лет. ДЦП. Коляска. Дочь женщины, которая убила её Алису.
— Надя, — Андрей сел рядом. — Ты решила?
— Не знаю, — она покачала головой. — Я не могу смотреть на неё. Она напоминает мне о ней.
— Она не виновата, — он взял её за руку. — Она ребёнок. Моя сестра.
— Я знаю, — она выдернула руку. — Но я не могу.
— А если её отправят в интернат? Она же сгниёт там заживо. — он смотрел на неё. — Ты сможешь жить с этим?
Она молчала. Долго. Потом подняла голову.
— Хорошо, — сказала она. — Мы забираем её.
Они поехали в детдом. Старое здание, запах казённой еды и лекарств. Катя сидела в коляске в углу комнаты, смотрела в стену. Худая, бледная, с огромными глазами.
— Катя, — позвала Надежда. — Мы приехали за тобой.
Девочка не ответила. Не повернулась. Не посмотрела.
— Она не говорит, — сказала воспитательница. — С тех пор, как маму арестовали. Ни слова.
— А ест?
— Плохо, — женщина вздохнула. — Приходится кормить через силу.
— Мы справимся, — Надежда покачала головой. — Поехали.
Она взяла коляску, покатила к выходу. Катя не сопротивлялась, не помогала. Просто сидела, смотрела в одну точку.
Дома Андрей приготовил комнату. Поставил кровать, купил игрушки, повесил занавески.
— Это твоя комната, — сказал он. — Если что-то нужно, скажи.
Катя молчала.
Первые дни были адом. Она не ела. Надежда уговаривала, просила, плакала. Катя отворачивалась, сжимала губы.
— Пожалуйста, — шептала Надежда. — Ты должна есть.
Катя не отвечала.
Она не говорила. Вообще. Ни слова. Ни звука. Надежда водила её к врачам, психологам, логопедам. Все разводили руками.
— Это психогенное, — сказал врач. — Она пережила травму. Нужно время.
— А если не заговорит?
— Будем ждать.
Надежда училась ухаживать за девочкой. Кормить, купать, делать массаж, возить по врачам. Она не спала ночами, уставала, срывалась, плакала.
— Ты чего? — спросил Андрей, увидев её заплаканной.
— Я не справляюсь, — она покачала головой. — Она не ест, не говорит, не смотрит на меня. Я для неё чужая.
— Дай ей время, — он обнял её. — Она привыкнет.
— А если нет?
— Тогда будем жить так, — он покачал головой. — Ты не бросишь её. Я знаю.
Она не бросила.
Однажды ночью Катя заплакала. Громко, истерично. Надежда прибежала, села рядом, обняла.
— Тише, — шептала она. — Тише, милая. Я здесь.
Катя обняла её в ответ. Впервые. Прижалась, затихла.
— Мама, — прошептала она. — Мама.
Надежда замерла. Смотрела на неё, не веря.
— Что ты сказала? — спросила она.
— Мама, — повторила Катя. — Ты теперь моя мама?
Надежда заплакала. Обняла её, прижала к себе.
— Да, — шептала она. — Я твоя мама. Я всегда буду твоей мамой.
С тех пор Катя начала есть. По чуть-чуть, но начала. Она начала смотреть в глаза, улыбаться, реагировать. Надежда возила её на процедуры, делала массаж, занималась. Катя оживала.
— Смотри, — сказал Андрей однажды. — Она уже сама ложку держит.
— Я вижу, — Надежда улыбнулась. — Она старается.
— Ты молодец, — он обнял её. — Ты спасла её.
— Я не спасала, — она покачала головой. — Я просто была рядом.
Они жили, привыкали, учились. Катя начала говорить, сначала словами, потом предложениями. Она рассказывала о своей жизни, о маме, о том, как ей было страшно.
— Я боялась, что меня никто не возьмёт, — сказала она однажды. — Что я никому не нужна.
— Ты нужна, — Надежда обняла её. — Ты нам нужна.
— А мама? — спросила Катя. — Моя настоящая мама? Она плохая?
— Она сделала плохо, — Надежда покачала головой. — Но она твоя мама. Ты можешь любить её.
— Я не хочу, — Катя покачала головой. — Ты моя мама.
Надежда не знала, что ответить.
Через год Андрей заболел. Сильно, внезапно. Врачи сказали — рак. Поздняя стадия.
— Сколько? — спросил он.
— Полгода, — ответил врач. — Может, меньше.
Надежда не верила. Она возила его по клиникам, искала врачей, платила деньги. Ничего не помогало.
— Надя , — сказал он однажды. — Хватит. Я устал.
— Не говори так, — она заплакала. — Мы найдём врача.
— Не найдём, — он покачал головой. — Я чувствую.
Он умер через три месяца. В больнице, на её руках.
— Андрей, — шептала она. — Андрей, не уходи.
— Я люблю тебя, — он улыбнулся. — Береги Катю.
— Не уходи, — плакала она. — Пожалуйста.
Он закрыл глаза.
Надежда осталась одна. С Катей. Без мужа, без поддержки, без надежды.
— Мама, — Катя обняла её. — Не плачь. Я с тобой.
— Я знаю, — Надежда вытерла слёзы. — Я знаю.
Она сидела на кухне, смотрела на пустую комнату, где раньше сидел Андрей. Плакала. Катя держала её за руку.
— Мы справимся, — сказала Катя. — Мы вдвоём.
— Справимся, — Надежда кивнула.
Она не знала, как. Не знала, сколько у неё сил. Но знала, что не может бросить Катю. Несмотря ни на что.
Прошли годы. Катя выросла. Ей было уже восемнадцать. Она научилась говорить, научилась смеяться, научилась жить. Передвигалась на коляске, но это не мешало ей помогать по дому. Она готовила, убирала, даже пробовала рисовать.
— Мама, смотри, — Катя показывала рисунок. — Я нарисовала наш дом.
— Красиво, — Надежда улыбнулась. — Ты молодец.
— А где ты?
— Я здесь, — Надежда показала на фигуру у окна. — Смотрю на тебя.
— А я здесь, — Катя показала на себя. — Рядом с тобой.
Они жили вдвоём. Тихо, спокойно. Надежда работала, Катя училась на дому. У них были свои ритуалы, свои праздники, своя жизнь.
— Мама, а ты когда-нибудь выйдешь замуж? — спросила Катя однажды.
— Не знаю, — Надежда покачала головой. — Наверное, нет.
— Почему?
— Потому что у меня есть ты, — она обняла её. — И этого достаточно.
Катя не знала всей правды. Надежда не напоминала ей о том, что её мать убила её дочь. Не рассказывала о том, как ей было больно. Не хотела, чтобы Катя страдала.
— Мама, а моя настоящая мама? — спросила Катя однажды. — Она выйдет из тюрьмы?
— Не знаю, — Надежда покачала головой. — Может быть.
— А ты пустишь её сюда?
— Не знаю, — Надежда покачала головой. — Не думала об этом.
Она думала. Каждый день. Каждую ночь.
Валентина Павловна вышла из тюрьмы через восемь лет. Старая, больная, сгорбленная. Ей было уже под восемьдесят. Она приехала в город, нашла их дом. Стояла у подъезда, смотрела на окна.
Надежда увидела её из окна. Сердце замерло.
— Кто там? — спросила Катя.
— Никто, — Надежда отошла. — Прохожая.
Но Валентина Павловна не уходила. Она стояла, ждала. Потом позвонила в дверь.
Надежда не открыла.
— Мама, кто звонит? — спросила Катя.
— Никто, — Надежда покачала головой. — Ошиблись.
Валентина Павловна пришла на следующий день. И через день. И через неделю.
— Открой, — просила она. — Пожалуйста. Я хочу увидеть дочь.
— Уходите, — ответила Надежда через дверь. — Она не хочет вас видеть.
— Я её мать, — плакала Валентина Павловна. — Я имею право.
— Вы потеряли это право, — ответила Надежда. — Когда убили мою дочь.
— Я не хотела, — она заплакала. — Я не хотела.
— Уходите, — повторила Надежда. — Иначе я вызову полицию.
Валентина Павловна ушла. Но вернулась.
Однажды Катя услышала голос за дверью.
— Кто там? — спросила она.
— Никто, — Надежда попыталась закрыть дверь.
— Открой, — Катя покачала головой. — Я хочу знать.
Надежда открыла. Валентина Павловна стояла на пороге. Старая, больная, с красными глазами.
— Катя, — прошептала она. — Доченька.
— Вы кто? — спросила Катя.
— Я твоя мама, — она заплакала. — Настоящая.
Катя смотрела на неё. Долго. Потом покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Моя мама — она.
— Катя, — Валентина Павловна протянула руку. — Я так долго ждала.
— Вы убили её дочь, — Катя покачала головой. — Вы убили Алису.
— Я не хотела, — она плакала. — Это случайность.
— Вы сидели в тюрьме, — Катя смотрела на неё. — Вы НИКТО. Уходите.
— Я не могу, — Валентина Павловна покачала головой. — Я тебя люблю, хочу забрать к себе.
— Я не хочу, — Катя покачала головой. — Уже поздно.
— Катя, — она умоляла. — Прости меня.
— Не прощу, — Катя покачала головой. — Уходите.
Она развернула коляску и уехала в комнату. Валентина Павловна осталась стоять на пороге.
— Уходите, — сказала Надежда. — Вы слышали.
— Прости меня, — прошептала свекровь. — Прости меня, Надя.
— Не могу, — Надежда покачала головой. — Никогда.
Она закрыла дверь.
Валентина Павловна не приходила больше. Она стояла у дома, смотрела на окна, но не звонила. Ждала. Надежда видела её из окна, но не выходила.
— Мама, — спросила Катя однажды. — А ты простила её?
— Нет, — ответила Надежда. — Не простила.
— А я?
— Не знаю, — Надежда покачала головой. — Это тебе решать.
— Я не хочу её видеть, — Катя покачала головой. — Она чужая.
— Хорошо, — Надежда кивнула. — Значит, не будем.
Они жили дальше. Валентина Павловна приезжала иногда. Стояла у подъезда, смотрела на окна. Однажды она пришла с цветами. Поставила их у двери и ушла.
Надежда увидела цветы, взяла их, выбросила.
— Мама, может, зря? — спросила Катя.
— Нет, — Надежда покачала головой. — Не зря.
Она не могла простить. Не могла забыть. Каждую ночь она вспоминала Алису. Её улыбку, её голос, её глаза. И ненавидела свекровь. Холодной, тихой ненавистью.
Но Катю она любила. Несмотря ни на что.
Однажды вечером они сидели на кухне, пили чай. Катя смотрела на Надежду, улыбалась.
— Мама, — сказала она. — Я люблю тебя.
— И я тебя, — Надежда обняла её. — Ты моя дочь.
— А она? — спросила Катя. — Она тоже моя мать?
— По крови, — Надежда кивнула. — Но не по любви.
— Я не хочу её знать, — Катя покачала головой. — Ты моя мама.
— Я знаю, — Надежда поцеловала её.
За окном темнело, зажигались огни. Валентина Павловна стояла у подъезда, смотрела на светящиеся окна. Плакала.
— Простите, — шептала она. — Простите меня.
Никто не слышал.
Надежда смотрела в окно, видела её силуэт, но не открыла. Не могла. Не простила.
— Мама, — сказала Катя. — Она плачет.
— Знаю, — Надежда кивнула.
— Ты не выйдешь?
— Нет, — она покачала головой. — Не сейчас.
— А когда?
— Никогда, — Надежда покачала головой. — Я не могу.
Она не простила. Она не забыла. Но она жила дальше. С Катей. С болью. С памятью об Алисе.
Валентина Павловна ушла. Больше не приходила. Надежда не знала, где она. Не хотела знать.
Она сидела на кухне, смотрела на фотографию Андрея, на фотографию Алисы. Плакала.
— Мама, не плачь, — Катя обняла её. — Я с тобой.
— Я знаю, — Надежда вытерла слёзы. — Я знаю.
Она не простила. Она просто жила дальше.
Конец