Пантелей сидел на своём месте - на тёплой, махровой (и единственной сухой) половичке у самой печки, подложив под щёку ладонь, и смотрел в одну точку на стене, где трещина образовывала нечто вроде карты всех его бед.
Хозяйки не было. Ядвига Карповна улетела на ступе куда-то «по неотложным ведьминским делам». Кот Баюн спал на её стуле, свернувшись калачиком и похрапывая с чувством глубокого удовлетворения. В избушке стояла тишина. Но не та, благословенная тишина обычного дома. Это была напряжённая тишина ожидания очередного бедствия. И Пантелей, пользуясь передышкой, вёл свой ежевечерний мысленный учёт.
Во-первых, скрип. Не тот, душевный, предупредительный скрип половиц, на который можно было ответить ласковым поскрипыванием. Нет. Это был круглосуточный, назойливый, суставной скрип курьих ножек. Избушка не просто стояла - она дышала, покачивалась, поёживалась. И ноги её при этом скрипели, как несмазанные тележные оси. Попробуй уснуть под этот аккомпанемент! Попробуй создать в голове стройную систему «если скрип в тональности «до» — значит, что всё хорошо»! Бесполезно. Скрип был хаотичным, непредсказуемым и сводил с ума. Пантелей уже научился по нему определять настроение избушки: если скрип частый и нервный - значит, она хочет повернуться и ждёт команды. Если протяжный и скорбный - значит, на улице сыро, и ноги затекают. «Жить бы в обычном доме на фундаменте, - ворчал он про себя. - Тихо, спокойно, предсказуемо. А тут - как на корабле во время качки, да ещё и командуют тобой откуда-то сверху».
Во-вторых, запах. Пантелей закрыл глаза и вдыхал. Не аромат свежего хлеба или вощёных полов. Здесь пахло сушёными лягушками (резко, противно), болотными травами (душно, с оттенком гнили), пылью старых заклинаний (с привкусом озона) и вечными грибами, которые Яга то приносила, то забывала, и они начинали тихо петь в углу. Этот букет невозможно было ни проветрить, ни перебить. Он въелся в стены, в потолок, в саму суть дома. Пантелей иногда выходил на крылечко подышать «нормальным» лесным воздухом, но даже он был пропитан тем же болотным духом. «В обычном доме, - думал он, - пахнет человеческим теплом. Пирогами. Чайком. А тут… тут пахнет магией. И магия эта, прости господи, сильно смахивает на помойку».
В-третьих, нестабильность. Обычный дом стоит на земле. Твёрдо. Надёжно. У него есть северная сторона и южная. Здесь же избушка могла в любой момент, без предупреждения, взять и повернуться. Пантелей как-то раз устроил себе уютный уголок у восточного окошка - поставил табурет, разложил свои немногие пожитки: сушёную шишку (для памяти), гладкий камушек (для порядка). И только он присел, как Яга снаружи крикнула: «Избушка, повернись к лесу задом!». И всё. Его восточное окошко стало западным. Табурет съехал. Шишка укатилась под печь. Порядок, его священный, домовой порядок, был растоптан. «Как можно жить в месте, где географию меняют по чьей-то прихоти? - мысленно вопрошал он. - Где сегодня дверь здесь, а завтра - там? Это не дом. Это карусель. Карусель для сумасшедших».
В-четвёртых, кот. Баюн. Это отдельная статья. Кот считал себя не питомцем, не стражем, а полноправным сожителем и конкурентом за власть. Он спал где хотел (чаще всего на лучшем месте), ел что хотел (и при этом воровал у Пантелея его крошечные, домовые запасы сухариков), и смотрел на домового таким взглядом, будто говорил: «Я здесь главный, потому что пушистый и любимый. А ты - так, служба технической поддержки». И попробуй с ним поспорить! Он мог начать громко мурлыкать посреди ночи, сбивая Пантелея с мысли, или внезапно скинуть со стола что-нибудь важное. «В обычном доме кот знает своё место - на печи или на коленях у хозяйки. А этот… этот возомнил себя управителем. Холера ему в хвост».
И, наконец, сама хозяйка. Ядвига Карповна. Её непредсказуемость была худшим из всех зол. Она могла неделями сидеть ворчать на крылечке - и это было ещё терпимо. Но она могла и вломиться ночью с диким криком: «Пантелей, быстро, греби все горшки, у меня тут пятнадцать кикимор мокнут!». Или разбить зеркало, выпустив светлую, убирающуюся копию себя. Или съесть не тот гриб и превратиться в самовар, которого кот пытался растопить. «Обычная хозяйка, - с тоской думал Пантелей, - она предсказуема. У неё режим. Она спит ночью, готовит днём, штопает носки вечером. А эта… эта - стихийное бедствие в юбке. И от неё не спрячешься, потому что это её дом. Точнее, её карусель с болотным запахом».
Он вздохнул, глубоко, так что от его вздоха заколебалось пламя в печи. Но в этом вздохе не было только жалости к себе. Была и странная, горькая гордость.
Потому что выживать здесь - это не просто служба. Это высший пилотаж домового искусства. Удержать хоть тень порядка в этом безумии. Угадать, когда избушка захочет повернуться, и вовремя прибрать вещи. Умиротворить кота, чтобы он не пакостил в отместку. Запомнить, где что лежит, несмотря на вечную смену сторон света. И при этом не сойти с ума от скрипа и запахов.
Это была его работа. Самая сложная, самая неблагодарная и самая важная работа в мире. Потому что, если бы не он, Пантелей, эта избушка давно бы развалилась от внутреннего хаоса. Она бы скрипела от отчаяния, воняла бы от безнадёги, а кот Баюн окончательно бы вообразил себя царём и, наверное, попытался бы продать курьи ножки на сувениры.
Он погладил свою половичку, поправил шишку на месте (она всё-таки увернулась под печь, но он её оттуда вытащил). Услышал на пороге знакомый шорох - это хозяйка вернулась. Ступа с глухим стуком встала на место.
«Ну вот, - подумал Пантелей, не двигаясь с места. - Начинается. Опять что-нибудь придумала».
Но в его ворчании уже не было злости. Была привычка. Была усталость. И была та самая, странная ответственность. Потому что кто, если не он?
Дверь скрипнула, и в избушку вошла Яга, с инеем на платке и с каким-то свёртком в руках.
– Пантелей, ты тут? – крикнула она. – Грей самовар! И… не ворчи. Я привезла тебе гостинец. Сухариков специальных, из печи человеческой. Чтоб не говорил, что я совсем о тебе не думаю.
Он медленно поднялся, пошёл к самовару. И даже не стал ворчать вслух. Просто подумал, глядя на её спину: «Сухарики… Ну, хоть это. А так-то, конечно, жизнь моя - сущая каторга. Но каторга, надо признаться, родная. И больше нигде такой нет. И слава болоту».
И это, пожалуй, было высшей формой домовой любви. Любви, завуалированной под бесконечное, тихое, основательное ворчание.
Надеюсь, что вам нравится наблюдать за жизнью обитателей лесной сказочной избушки))) Буду благодарна за лайки и комментарии.