Мустафа смотрел на Марьям. В ее глазах он видел надежду, что сегодняшняя ночь будет принадлежать лишь им. Но Султан не спешил. В его мыслях была лишь Айше. Женщина, которая завладела его сердцем и стала смыслом его существования.
— Повелитель, Вы о чем-то задумались? Что терзает Ваше сердце? – спросила девушка
— Нет, Хатун. Все хорошо – спокойно ответил Падишах
Марьям сделала шаг к мужчине. Положила руку ему на грудь и, взглянув в его глаза, произнесла:
— Повелитель, Вы хотите казаться сильным, но я вижу, что Вам тяжело. У Вас на сердце лежит груз, который Вы не можете скинуть.
Мустафа на мгновение замер, ощутив тепло руки Марьям, но его мысли по-прежнему были далеко. Он мягко, но твёрдо отстранил девушку и сделал шаг назад.
— Ты проницательна, Хатун, — произнёс он тихо, глядя, куда-то в сторону. — Но некоторые тяжести не под силу сбросить по одному лишь желанию.
Марьям опустила глаза, её пальцы дрогнули, словно она хотела вновь коснуться его, но не решилась. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском свечи да далёким шумом дворцовых коридоров.
— Простите, Повелитель, — прошептала она едва слышно. — Я не хотела быть навязчивой.
Мустафа вздохнул и, чуть помедлив, мягко коснулся её плеча:
— Ты ни в чём не виновата, Марьям. Ты достойна большего, чем мои тягостные думы. Ступай. Отдохни.
Девушка склонила голову в поклоне, стараясь скрыть блеснувшие в глазах слёзы, и бесшумно вышла из покоев, оставив Мустафу наедине с его мыслями.
Он подошёл к окну, распахнул ставни и впустил в комнату прохладный ночной воздух. Луна, полная и яркая, освещала дворцовые сады, напоминая ему о той единственной, к кому стремилось его сердце.
«Айше…» — мысленно произнёс он, и на губах невольно появилась улыбка.
Раннее утро окутало дворец лёгкой дымкой рассвета. Первые лучи солнца коснулись позолоты на стенах, пробуждая гарем от сна. Мустафа, не сомкнувший глаз за всю ночь, направился к покоям Айше. Его шаги были уверенными, но в груди билось волнение — он знал, что должен сказать ей правду.
Служанка у дверей почтительно склонилась, пропуская Повелителя внутрь. Айше сидела у окна, погружённая в чтение, но, едва услышав шаги, подняла глаза — и её лицо озарилось радостью.
— Повелитель… — она встала, слегка склонив голову, но Мустафа тут же оказался рядом и бережно взял её руки в свои.
— Айше, — его голос звучал непривычно мягко, — я должен был прийти к тебе ещё вчера. Но долг и сомнения удерживали меня. Теперь я понимаю: нет ничего важнее того, что я чувствую к тебе.
Айше подняла на него взгляд, в котором смешались надежда и тревога.
— Вы говорите так, словно прощаетесь… — прошептала она.
Мустафа улыбнулся и осторожно приподнял её подбородок:
— Напротив, Айше. Я больше не стану прятать своё сердце. Оно принадлежит тебе — и только тебе.
Она не ответила словами. Вместо этого шагнула ближе, прижалась к его груди, и Мустафа обнял её, чувствуя, как тяжесть, давившая на душу всю ночь, наконец, уходит.
В этот миг они оба знали: никакие преграды, никакие обязанности не смогут разлучить их.
1542 год. Остров Парос
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь резные ставни, ложились на мраморный пол просторной комнаты. Воздух был пропитан ароматом цветущих апельсиновых деревьев и морской свежестью. В этом доме на острове Парос, среди лазурных вод Эгейского моря, росла Сесилия Верньер Баффо. Ей было двенадцать лет — возраст, когда детство ещё не уступило место взрослой серьёзности, а мир казался бескрайним садом чудес
Сесилия была необыкновенной девочкой. Её чёрные, как вороново крыло, волосы, заплетённые в тугие косы, спускались ниже пояса. Но главное, что притягивало взгляд любого, кто видел её, — это глаза. Огромные, пронзительные, цвета светлого янтаря или молодого мёда, они казались слишком глубокими для её юного лица. Кожа её была молочно-белой, почти прозрачной, и на ней никогда не появлялся загар, сколько бы времени она ни проводила на солнце. Она была любимицей своих родителей — Николо Веньера и Виоланты Баффо.
Николо Веньер был человеком строгим, но справедливым. Он происходил из древнего венецианского рода, чьи корни уходили вглубь истории Республики. Он управлял делами семьи на острове с достоинством и мудростью, но дома его лицо смягчалось. Виоланта Баффо, напротив, была воплощением нежности и изящества. Она происходила из не менее знатной греческой семьи, и в её жилах текла кровь древних правителей. Она была для Сесилии не просто матерью, а самым близким другом и наставником.
— Cara mia, ты опять сидишь над книгами? — голос Виоланты прозвучал мягко, но с ноткой укоризны. Она вошла в комнату дочери с серебряным подносом, на котором стоял кувшин с прохладным лимонадом и блюдо со свежими инжирами.
Сесилия оторвала взгляд от толстого фолианта в кожаном переплёте. Её пальцы были испачканы чернилами.
— Madre, я почти закончила перевод отрывка из Овидия. Это так красиво... «Мы всегда стремимся к запретному и желаем того, в чём нам отказано».
Виоланта улыбнулась, поставив поднос на низкий столик из красного дерева.
— Запретное? Тебе всего двенадцать, дитя моё. Какие запреты могут быть в твоей жизни? У тебя есть всё: любящая семья, богатство, красота.
Сесилия вздохнула и закрыла книгу. Её светлые глаза потемнели от задумчивости.
— Но разве не запретно для женщины знать больше, чем ей положено? Разве не запрещено нам читать труды великих философов или составлять гороскопы? Отец говорит, что женщине достаточно уметь вести дом и рожать детей.
Виоланта присела рядом с дочерью на обитую бархатом скамью. Она взяла руку Сесилии в свою — тонкую, с длинными пальцами пианистки.
— Твой отец прав в одном: это мир мужчин. Но умная женщина может управлять этим миром через мужчину. Твой ум — это твоё оружие, Сесилия. Не прячь его.
Жизнь Сесилии была расписана по часам. Утро начиналось с молитвы в домашней часовне. Затем следовал завтрак — обычно свежие фрукты, козий сыр и хлеб с оливковым маслом. После этого начинались занятия.
Её учителем был старый грек по имени Деметрий. Он носил длинную седую бороду и очки с толстыми линзами, которые постоянно сползали на кончик его крючковатого носа. Он был строгим педагогом старой школы.
— Сегодня мы продолжим изучение латыни! — провозгласил Деметрий своим скрипучим голосом, стукнув указкой по столу. — Повторяй за мной: «Litterae humaniores».
Сесилия послушно повторила фразу.
— «Litterae humaniores», — произнесла она без акцента.
Деметрий удовлетворённо кивнул:
— Хорошо. А теперь переведи: «Гуманитарные науки возвышают душу».
Сесилия не задумалась ни на секунду:
— «Studia humanitatis animum exaltant».
Учитель улыбнулся уголками губ:
— Превосходно. Но я вижу по твоим глазам, что твой ум витает где-то среди звёзд.
Он был прав. На краю стола Сесилии лежал другой фолиант — потрёпанный том «Тетрабиблоса» Птолемея. Астрология была её тайной страстью. Она часами могла сидеть на крыше виллы с астролябией в руках, пытаясь вычислить положение планет.
После латыни наступал черёд греческого языка. Для Сесилии это было проще простого — язык её матери звучал в доме с самого рождения.
— Πώς είστε σήμερα; (Как вы сегодня?) — спросила она у Деметрия.
— Καλά ευχαριστώ (Хорошо, спасибо), — ответил учитель. — А теперь напиши мне фразу: «Море сегодня спокойное».
Сесилия взяла перо и быстро начертала на пергаменте греческие буквы своим изящным почерком.
Но самым сложным для неё был турецкий язык. Николо Веньер считал это необходимостью. Османская империя была могущественным соседом, и знать язык врага было стратегически важно.
— Merhaba hocam (Здравствуйте, учитель), — поздоровалась она с новым наставником — турком по имени Ахмет-эфенди.
Это был замкнутый человек с холодным взглядом. Он не одобрял того, что девочку заставляют учить язык «неверных», но приказ господина был законом.
— Повторяй: «Benim adım Cecilia» (Меня зовут Сесилия).
— «Benim adım Cecilia», — старательно выговорила девочка.
— «Babamın adı Nicolo» (Моего отца зовут Николо).
— «Babamın adı Nicolo».
Ахмет-эфенди кивал:
— Ты способная ученица для франкской девочки. Но помни: эти слова могут спасти тебе жизнь... или погубить её.
Помимо наук у Сесилии были и другие заботы. Её семья уже договорилась о браке. Её женихом был Марко Корнаро — юноша из знатной венецианской семьи с Крита. Ему было пятнадцать лет, он был высок и строен, с тёмными кудрями и гордым взглядом.
Они виделись редко, обычно на больших праздниках или во время визитов семей друг к другу. Сесилия относилась к нему с уважением, но без той детской влюблённости, о которой писали поэты. Для неё Марко был скорее партнёром по будущим играм во власть.
Когда они оставались наедине в саду под присмотром дуэньи, их разговоры были далеки от романтических признаний.
— Говорят, ты знаешь латынь лучше нашего капеллана? — спросил Марко однажды, лениво обрывая лепестки розы.
— Я знаю то, что должна знать благородная девица моего положения, — уклончиво ответила Сесилия.
Марко усмехнулся:
— А я знаю только то, как управляться со шпагой и считать прибыль от продажи зерна.
Сесилия посмотрела на него своими пронзительными глазами:
— Зерно кормит тело, Марко. А знание кормит душу и разум. Когда мы поженимся, ты увидишь, что управлять островом можно не только мечом.
Её настоящей любовью была поэзия. Она писала стихи на итальянском и греческом языках. Это были её сокровенные мысли о звёздах, о море и о судьбе.
«Я — капля росы на лепестке розы,
Что исчезнет с первым лучом зари...»
Она записала эти строки в свой дневник и тут же зачеркнула их.
— Слишком мрачно для двенадцати лет, — прошептала она сама себе.
Тот день начинался как обычно. Стояла невыносимая жара середины лета. Сесилия решила сбежать от уроков Деметрия и убежала к морю. Она любила плавать в уединённой бухте за скалами — там вода была бирюзовой и прозрачной как стекло.
Она скинула лёгкое платье из тонкого льна и вошла в воду. Волны ласкали её белую кожу. Она нырнула с головой, наслаждаясь прохладой после душного дня за книгами.
Выйдя на берег и начав вытираться полотенцем, она услышала странный звук. Это не был крик чайки или плеск волн о камни. Это был глухой удар дерева о дерево где-то выше по берегу.
Сесилия замерла. Сердце забилось быстрее. Она быстро накинула платье прямо на мокрое тело и начала карабкаться вверх по тропинке к вилле. Но когда она достигла края скалы, её взору предстала ужасающая картина.
Двор их дома был полон людей в странных одеждах — тюрбанах, шароварах и с кривыми саблями за поясом. Османские пираты или солдаты? Это не имело значения. Они были здесь врагами.
Она увидела отца. Николо Веньер стоял на ступенях дома с мечом в руке. Его лицо было искажено яростью и отчаянием. Он был один против дюжины врагов.
— Назад! — кричал он по-итальянски и по-гречески попеременно. — Никто не войдёт в этот дом!
Один из пиратов что-то выкрикнул на турецком:
(«Yakalayın onu!» — «Хватайте его!»).
На отца набросились сразу трое. Звон стали эхом разнёсся над островом.
Сесилия хотела закричать, позвать на помощь отца, но голос застрял в горле от ужаса. Она сделала шаг назад и наступила на сухую ветку. Хруст прозвучал в тишине как выстрел пушки.
Все головы повернулись в её сторону. Десятки пар глаз уставились на девочку в мокром белом платье на краю скалы. Среди них выделялся один человек — высокий мужчина с орлиным носом и густой чёрной бородой с проседью. На нём был дорогой халат из парчи поверх кольчуги — очевидно, предводитель этого отряда.
Он медленно поднял руку и указал на неё пальцем:
— O kızı alın! (Возьмите эту девочку!)
Двое пиратов тут же отделились от группы и бросились к тропинке, ведущей к бухте.
Сесилия развернулась и побежала так быстро, как только могла босиком по острым камням. Она слышала топот ног за спиной и гортанные крики преследователей («Durun! Yakalayın!» — «Стойте! Хватайте!»).
Она выскочила на другую тропу, ведущую к виноградникам её дяди по материнской линии. Может быть, там есть люди? Может быть...
Но путь ей преградил третий пират. Он вырос словно из-под земли — огромный детина со шрамом через всю щёку. Он схватил её за косу так резко, что она упала на колени от боли.
Сесилия закричала — громко, пронзительно:
— Padre! Madre! Aiuto! (Отец! Мать! На помощь!)
Пират зажал ей рот огромной грязной ладонью:
— Sessiz ol! (Молчи!)
Он взвалил её на плечо как мешок с мукой так легко, будто она ничего не весила. Сесилия брыкалась изо всех сил, колотила его кулаками по спине, но всё было бесполезно
Её принесли обратно во двор виллы. Картина там изменилась до неузнаваемости. Двор был завален телами слуг и стражников её отца. Сам Николо Веньер лежал у фонтана лицом вниз в луже собственной крови. Его меч был сломан пополам.
Виоланту Баффо держали двое солдат во дворе дома у колонны главного входа. Её красивое платье было порвано, волосы растрепаны, но она стояла прямо, высоко подняв подбородок. Она искала глазами дочь среди хаоса битвы (или уже резни).
Когда Сесилию бросили к ногам предводителя в парчовом халате, Виоланта закричала:
— Нет! Нет! Оставьте её!
Она рванулась вперёд так яростно, что один из державших её солдат пошатнулся.
Предводитель пиратов посмотрел сначала на бьющуюся в истерике мать, потом перевёл свой тяжёлый взгляд на девочку у своих ног. Он наклонился и грубо схватил Сесилию за подбородок своими железными пальцами, заставив её смотреть ему прямо в глаза своими светлыми пронзительными очами.
Он заговорил на ломаном итальянском:
— Ты... красивая девочка... Дочь Веньера?
Сесилия молчала, дрожа всем телом от холода мокрого платья и ужаса происходящего.
Виоланта снова закричала:
— Не трогайте её! Возьмите меня! Я Виоланта Баффо!
Предводитель даже не повернул головы в её сторону. Он продолжал изучать лицо девочки перед ним так внимательно, словно оценивал породистую лошадь или редкий драгоценный камень.
Наконец он отпустил её подбородок и выпрямился во весь свой огромный рост.
— Она... подарок для Султана Сулеймана Великолепного! — объявил он своим людям громовым голосом («Bu kız Sultan Mustafa'ya bir hediye»).
По рядам пиратов прошёл одобрительный гул («Sultan Mustafa!»).
Виоланта поняла всё сразу же. Её дочь не просто убьют или изнасилуют здесь же у фонтана. Её ждёт судьба куда более страшная — стать игрушкой в гареме самого могущественного человека мира.
Она бросилась вперёд с нечеловеческой силой отчаяния матери:
— Нет! Вы не заберёте её! Я убью вас всех!
Но путь ей преградил кривой клинок одного из солдат («Dur!»). Она остановилась всего в шаге от дочери, протягивая к ней руки:
— Сесилия! Доченька моя!
Сесилия смотрела на мать огромными глазами полными слёз (её молочно-белая кожа стала пепельной от шока). Она хотела подбежать к ней, обнять её ноги... но ноги не слушались её от страха (ступор).
Предводитель сделал знак рукой
(«Götürün!»).
Двое солдат подхватили девочку под руки и поволокли её прочь со двора через проломленные ворота виллы Веньеров-Баффо («Vernier-Baffo Konağı»).
Последнее, что услышала Сесилия перед тем как её грубо затолкали в трюм галеры («kadirga»), был душераздирающий крик её матери:
— СЕ-СИ-ЛИ-Я-Я-Я!!!
Этот крик преследовал её всю дорогу до Стамбула сквозь мрак трюма («karanlık ambar») под мерный стук барабанов гребцов («kürekçi davulları»)...
продолжение следует