Первую песню я не считала. Подумала – вежливость. Юлия Сергеевна, новый логист, пришла в компанию в сентябре. Корпоратив – декабрь, она ещё никого толком не знала. Егор – руководитель отдела, обязан быть гостеприимным. Ничего особенного.
Вторую я заметила. Музыка сменилась на медленную, кто-то из бухгалтерии крикнул «белый танец!», и зал захохотал. Егор не сел. Юлия не отошла. Его рука лежала на её спине – не на лопатке, а ниже, у поясницы. Там, где ткань платья переходила в изгиб. Я знала эту руку восемнадцать лет. Знала, где она лежит, когда мужчина просто танцует, и где – когда не просто.
Третью я уже считала.
***
Мы сидели за угловым столом – я, Света из кадров и Михаил Юрьевич из АХО, который к десяти часам уже дремал над тарелкой. Света болтала про отпуск в Турции, про дочкин ЕГЭ, про кредит на кухню. Я кивала, отвечала «да ты что», «ну надо же» – и смотрела на танцпол.
Егор смеялся. Не так, как дома – дома он хмыкал, коротко, одним выдохом. А здесь – запрокинув голову, с открытым ртом, будто ему двадцать и он только что рассказал лучшую шутку в своей жизни. Юлия смеялась тоже, прикрывая рот ладонью. Жест, который мужчины находят обаятельным. Я находила его расчётливым, но, возможно, это говорила не я, а та женщина, которая восемнадцать лет гладила его рубашки.
***
Пиджак. Это я заметила ещё дома, перед выходом. Новый, тёмно-синий, приталенный. Не тот, серый, который я покупала ему три года назад в «Стокманне» со скидкой. Когда он его купил – не знаю. На вешалке в прихожей я видела только серый.
– Новый пиджак? – спросила я в такси по дороге на корпоратив.
– А? Да, взял по случаю. В ГУМе, там распродажа была.
Егор не ходил в ГУМ. За все годы брака – ни разу. Одежду ему покупала я, или он заказывал онлайн, всегда одно и то же: серое, свободное, без затей. Приталенный пиджак из ГУМа – это была другая жизнь. Чья-то рекомендация. Чей-то вкус.
К одиннадцати я вышла на балкон ресторана. Декабрь, холодно, но после душного зала холод казался подарком. Внизу – парковка, машины, фонари. Вверху – ни одной звезды, только рыжее московское небо.
Я достала телефон. Не для того, чтобы позвонить – чтобы руки были заняты. Открыла фотографии. Последняя совместная – август, дача у друзей, Егор в шортах, загорелый, рука на моём плече. Обычная рука, обычное плечо. Лопатка, не поясница.
Дверь за спиной открылась. Егор.
– Ты чего тут мёрзнешь?
– Душно внутри.
Он встал рядом. Достал из кармана пиджака зажигалку – серебристую, тонкую, с гравировкой. Покрутил в пальцах. Не зажёг. Убрал обратно.
Егор избавился от этой привычки пять лет назад. Я тогда нашла в интернете клинику, записала его, ездила с ним на сеансы – три месяца, каждую субботу. Он справился.
А теперь – была. Серебристая, с гравировкой. Не его.
– Красивая зажигалка, – сказала я.
– Коллега подарил. На двадцать третье февраля.
Февраль был десять месяцев назад. Зажигалку я видела первый раз. Значит, она жила не в нашем доме.
Внутрь я возвращаться не стала. Сказала Егору, что голова болит – что было правдой, только болела она не от вина, а от ситуации, которую я весь вечер наблюдаю.
Три танца. Один пиджак. Одна зажигалка. Один смех, которого я не слышала ни разу за все наши годы.
Я собралась одна и вызвала такси. В такси было тепло и тихо. Водитель слушал радио, ведущая рассказывала про гороскоп на январь: «Козерогам стоит пересмотреть приоритеты». Я хмыкнула – коротко, одним выдохом, как Егор дома.
Дома я не стала включать свет в коридоре. Сняла туфли, прошла в кухню, поставила чайник. Села за стол и положила ладони на столешницу – плашмя, как на экзамене, когда нужно успокоиться перед ответом.
Я не плакала. Не потому что не хотела – потому что не удивилась. И от этого стало страшнее, чем от трёх танцев и чужой зажигалки вместе взятых. Я не удивилась, значит – знала. Давно. Просто не хотела видеть.
Субботы, когда он «задерживался на работе». Новый одеколон, купленный без повода. Пароль на телефоне, которого раньше не было. Всё лежало на поверхности, как карты в открытую, но я играла с закрытыми глазами, потому что так было удобнее.
***
Егор вернулся в час ночи. Я сидела на кухне с чашкой давно остывшего чая.
– Не спишь?
– Не сплю.
Он сел напротив. Пиджак расстегнул, галстук ослабил. От него пахло рестораном, чужим дымом и чем-то цветочным – духами, которых у меня никогда не было.
– Хороший был вечер, – сказал он.
– Да, – ответила я. – Особенно танцы.
Он посмотрел на меня. Быстро, коротко – так смотрят, когда проверяют, слышит ли собеседник то, что стоит за словами. Я смотрела в ответ. Ровно, без упрёка. Годами упрёки не копила – хватило одного вечера.
– Пойдём спать, – сказал он.
– Иди. Я допью чай.
Он ушёл в спальню. Дверь закрыл неплотно – полоска света из кухни легла на пол коридора. Я допила чай. Холодный, горький, перестоявший.
Утром я проснулась первой. Егор спал. Тёмно-синий пиджак висел на спинке стула – аккуратно, так, как вешают чужую вещь, а не свою.
Я оделась, сварила кофе, написала дочери в Нижний: «Соня, позвони вечером, нужно поговорить». Потом сыну: «Кирилл, приезжай на выходные».
Решения я ещё не приняла. Но я перестала считать танцы.
Я начала считать другое: сколько лет мне осталось. И сколько из них я хочу провести на кухне с чашкой остывшего чая, притворяясь, что всё нормально.