— Кать, я тут мастеру по маникюру твой адрес дала, она через час придет, будь добра, дверь открой, а то у меня созвон с юристами, — щебечет Марина, не отрываясь от экрана ноутбука, разложенного на моем кухонном столе.
Я замираю с чашкой кофе в руках. Моя кухня, мой утренний свет, мой привычный ритм - всё это перекрывает визит маникюрши, который вот-вот заполнит пространство.
— Марина, мы договаривались, что никаких посторонних в квартире, — ровным голосом отвечаю я.
Марина лишь отмахивается, даже не подняв глаз.
— Ой, да ладно тебе, это всего на час, она тихая, как мышка. Кстати, у тебя молоко закончилось, я допила последнее. Закажешь доставку? А то мне сейчас совсем не с руки.
Две недели назад всё было иначе. Когда Марина пришла с чемоданом, заплаканная и растерянная после развода, я чётко прописала правила: две недели, раздельный бюджет, порядок в местах общего пользования. Она кивала, поджимала губы и с благодарностью смотрела мне в глаза.
Прошла третья неделя, потом четвертая.
Мой коридор превратился в выставочный зал её сезонного гардероба. На вешалке соседствуют мои деловые костюмы и её цветастые кардиганы, купленные в приступе «новой жизни». На зеркале — стикеры с напоминаниями, которые Марина клеит прямо поверх моих.
Я прохожу в гостиную. На диване - гора неглаженных футболок. Я беру одну, встряхиваю её, и на пол падает пустая упаковка от салфеток.
— Марина, — зову я, входя в комнату. — Убери вещи с дивана. И про маникюр я серьезно. Отмени мастера.
Марина театрально вздыхает, откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди.
— Кать, ты чего? Я думала, мы подруги. У меня жизнь рушится, я без работы, без мужа, живу на чемоданах, а ты мне про порядок? Это так низко, правда. Я-то думала, ты поддержишь.
Она сжимает губы, изображая обиду, и демонстративно отворачивается к окну.
Я подхожу к холодильнику. Внутри пусто, только полпачки масла и засохший кусок сыра, который явно не я покупала.
— Мы договаривались на две недели. Прошел месяц. Ты не ищешь жилье, не участвуешь в быту и ведешь себя так, будто я твоя экономка.
— Ты меня выгоняешь? — голос Марины звенит от наигранного возмущения. — В такой момент? В самый тяжелый период моей жизни?
Она встает, делает шаг ко мне, пытаясь заглянуть в глаза, но я отхожу к окну. В коридоре раздается звонок в дверь. Громкий, требовательный.
Марина подпрыгивает, сияя:
— Это она! Открой, пожалуйста, я сейчас.
Мастер маникюра - девица с ярко-розовыми волосами и огромным кейсом — вваливается в прихожую еще до того, как я успеваю отреагировать. Она бесцеремонно разувается, оставляя грязные следы на моем ковре.
— Привет! Я к Марине, — бодро заявляет она, уже расстегивая сумку прямо на моем обеденном столе.
Марина вылетает из комнаты, хлопает в ладоши и усаживается напротив мастера, игнорируя мое присутствие.
— Катюш, поставь чайник, а? Мы, скорее всего, задержимся, надо еще дизайн обсудить.
Я смотрю на стол, на чужие инструменты, на Марину, которая уже протягивает руку для обработки кутикулы. В этот момент внутри что-то щелкает. Не злость, нет. Скорее, холодная ясность.
Я выхожу в коридор, беру пальто и ключи.
— У тебя есть неделя, — говорю я, не повышая голоса. — Через семь дней квартира должна быть пустой.
Мастер маникюра на секунду замирает с аппаратом в руке. Марина резко поворачивается, на её лице застывает маска недоумения.
— Кать, ты чего? Ты серьезно? Ты сейчас реально меня выставляешь?!
Я стою в прихожей, глядя на них через плечо.
— Мне всё равно, как ты будешь это воспринимать. Через неделю я сменю замки. Неделя - это максимум.
Я выхожу за дверь, не дожидаясь ответа. Весь следующий час я гуляю по парку, чувствуя, как с каждым шагом уходит тяжесть, которая давила на плечи последние две недели.
Вернувшись, я обнаруживаю в дверях записку: «Не ожидала. Ты стала такой стервой».
В квартире пахнет ацетоном. Я открываю окно настежь. Свежий воздух врывается в комнату, разгоняя запах чужой жизни. Я иду на кухню, сгребаю в мусорный пакет все косметические бутыльки, оставленные на столе, и выношу их в прихожую.
Вечером Марина пытается заговорить, пытается давить на жалость, упоминает общих знакомых, рассуждает о «подруге, которая предала дружбу». Я молчу. Я просто занимаюсь своими делами - глажу рубашку, читаю книгу, пью чай.
Три дня она ходит по квартире демонстративно громко, бросает упреки в спину, хлопает дверями. На четвертый день предпринимает попытку «поговорить по душам» с бокалом вина, но, не встретив отклика, уходит в комнату и начинает звонить кому-то, громко жалуясь на мою черствость.
Я жду.
На шестой день она начинает суетиться. То тут, то там появляются сложенные вещи. Звуки разговоров по телефону становятся сухими и деловыми.
На седьмой день, когда солнце заливает кухню, Марина выходит из комнаты с тремя чемоданами. Она останавливается в проходе и долго смотрит на меня, ожидая, что я начну оправдываться, извиняться или хотя бы предложу кофе.
— Надеюсь, ты довольна? — цедит она. — Удобная дружба закончилась?
— Да, — спокойно отвечаю я. — Счастливого пути.
Она хлопает дверью так, что дрожат стекла в серванте.
Я остаюсь одна.
Тишина в квартире ощущается почти физически - как прохлада после изнуряющей жары. Я прохожусь по комнатам. На кухонном столе - ни одного постороннего предмета. В прихожей - просторно. На диване - только мои подушки.
Я сажусь в любимое кресло, делаю глубокий вдох. Никакого чувства вины. Никаких сомнений. Только тишина. И я.