Осень 1924 года выдалась на Кубани золотой и щедрой. Степь стояла в багрянце и желтизне, подсолнухи уже срезали, хлеб убрали, и на полях чернели стерня да редкие копны соломы. В станице пахло дымом, печёным хлебом и антоновскими яблоками — их уродилось в тот год столько, что Матрёна засушила целых три мешка, законсервировала в бочке, а остальное раздала соседям. Дети ели яблоки впрок, и у Ваньки даже живот болел от сладкого. Матрёна ругалась, но в душе радовалась — слава Богу, есть чем кормить.
В сентябре Гришка пошёл в седьмой класс. Школа теперь была не начальная, а семилетка, и учиться приходилось в районном центре, за пятнадцать вёрст. Гришка уезжал в понедельник утром, возвращался в субботу вечером. Матрёна собирала ему в дорогу узелок с едой, чистую рубаху, тёплые портянки. Провожала до околицы, крестила, наказывала слушаться учителей, не баловать, не обижать младших.
— Мам, я уже большой, — говорил он, отстраняясь от её объятий.
— Для меня ты всегда маленький, — отвечала Матрёна и крестила его снова.
Он уходил, и она смотрела ему вслед, пока фигура не скрывалась за поворотом. Ванька, который теперь считал себя главным мужчиной в доме после отца, важно помогал по хозяйству, хотя получалось у него пока плохо. Но Матрёна не ругала — старается, значит, молодец.
Машутка, которой уже шёл одиннадцатый год, стала настоящей хозяйкой. Она стряпала, стирала, нянчила младших, и делала всё это без напоминаний, с какой-то взрослой серьёзностью. Матрёна смотрела на неё и видела себя в молодости — такую же ответственную, такую же терпеливую. Иногда она ловила себя на мысли, что слишком много взваливает на дочь, но Машутка не жаловалась. Она помогала, потому что любила. Потому что семья.
Настя, четырёх с половиной лет, уже помогала матери в огороде — полола грядки, собирала жуков с картошки, носила воду в маленьком ведёрке. Николай, которому пошёл второй год, бегал по двору, забирался в лужи, таскал всё, что плохо лежало. Маленький Демьян лежал в люльке, таращил глазёнки и радостно гулил, когда кто-то наклонялся над ним.
Евграф в эту осень работал в колхозной плотницкой бригаде. Строили новый коровник, зерносушилку, амбары. Работа была тяжёлая, но он не жаловался. Домой возвращался усталый, но довольный. По вечерам сидел за столом, пил чай, смотрел на детей. Иногда брал гармонь, которую хранил ещё с довоенных времён, и играл тихо, задушевно. Матрёна слушала и вспоминала, как они познакомились на ярмарке, как он купил у неё подсолнухи, как обещал, что она будет его женой.
В октябре, когда уже выпал первый снег, в станицу приехал фельдшер. Делал прививки, осматривал больных. Матрёна привела всех детей, от Демьяна до Ваньки. Фельдшер похвалил: дети здоровые, крепкие, только Настя немного бледная.
— Витаминов не хватает, — сказал он. — Весной будет лучше.
— А зимой что? — спросила Матрёна.
— Зимой ешьте капусту, морковь, яблоки сушёные. И травяные чаи. Вы же сами знаете, вы же травница.
Матрёна усмехнулась. Она действительно знала. С детства. От бабки, которая лечила всю станицу.
В ноябре, в день своего рождения, Евграф собрал всю семью. Стол был небогатый — щи, каша, пироги с картошкой, компот из сушёных ягод. Но все были вместе. Гришка приехал из района, Ванька выучил стихотворение и прочитал его перед всеми, запинаясь, краснея, но до конца. Машутка подарила отцу вышитую рубаху — сама кроила, сама шила, тайком от всех. Евграф надел, покрутился перед зеркалом.
— Хороша, — сказал он.
— Хороша, — согласилась Матрёна, вытирая слёзы.
Они выпили компота, и Гришка сказал тост, как взрослый:
— За то, чтобы мы всегда были вместе. Чтобы война не вернулась. Чтобы батька и мать были здоровы.
— Чтобы дети росли умными, — добавила Машутка.
— Чтобы тракторы были, — ляпнул Ванька, и все засмеялись.
В декабре, в самый канун Рождества, Матрёна решила сходить на исповедь. В церкви было холодно, свечи горели тускло, отец Николай служил один. Матрёна стояла на коленях, шептала грехи, которых было много — и тех, в которых она винила себя, и тех, которые ей казались грехами только потому, что так было сказано. Отец Николай слушал, кивал, потом сказал:
— Ты не грешница, дочка. Ты мать. Мать никогда не бывает грешницей.
Она вышла из церкви облегчённая. Снег скрипел под ногами, звёзды горели ярко, и ей казалось, что всё будет хорошо.
В середине декабря в станицу приехал брат Григорий. Привёз подарки: детям — сладости, Матрёне — отрез на платье, Евграфу — кисет с табаком. Пробыл несколько дней, помогал по хозяйству, рубил дрова, чинил крышу. Вечерами сидели у печки, разговаривали.
— Ты не жалеешь? — спросил он Матрёну. — Что осталась здесь, а не уехала в город?
— А зачем мне город? — ответила она. — Здесь моя земля, мой дом, мои дети. Чего мне ещё?
— А как же лучшая жизнь?
— Лучшая жизнь — это когда дети сыты, муж рядом, и никто не стреляет, — сказала Матрёна. — Это и есть лучшая.
Григорий покачал головой, но спорить не стал.
Перед самым Новым годом, который тогда ещё не праздновали с таким размахом, Матрёна устроила вечернюю молитву. Собрала всех детей, зажгла свечу перед иконами. Гришка стоял серьёзный, Машутка сложила руки на груди, Ванька вертелся, но мать шикнула — затих. Настя и Николай смотрели на огонь, не понимая, что происходит. Демьян спал.
— Господи, — шептала Матрёна. — Спасибо тебе за этот год. За хлеб, за детей, за мужа. За то, что живы. Упокой души тех, кто не дожил. И помоги нам дожить до следующего.
Она перекрестилась. Дети повторили за ней.
В последний вечер 1924 года Матрёна и Евграф сидели на крыльце. Мороз щипал щёки, но они укутались в тулупы и не чувствовали холода. Звёзды горели ярко, и месяц висел над станицей, как серебряная монета.
— О чём думаешь? — спросил Евграф.
— О том, что этот год был тяжёлым, но мы выжили, — ответила Матрёна. — О том, что будет дальше.
— А что будет дальше?
— Не знаю, — она взяла его за руку. — Но мы вместе. И это главное.
— Главное, — повторил он.
Они сидели молча, глядя на звёзды, и снег падал им на плечи.
1924 год уходил в прошлое. Уходили страхи, уходили слёзы, уходили потери. Оставалась жизнь. Трудная, но своя. Оставались дети. Оставался дом. Оставалась надежда.
Матрёна знала: завтра наступит новый, 1925 год. Что он принесёт — неизвестно. Но она была готова. Потому что она — казачка. Потому что она — мать. Потому что она — Матрёна Коршунова, женщина, которая прошла через всё и не сломалась.
Последние дни 1924 года тянулись медленно, как паутина по ветру. В станице готовились встретить новый, 1925-й, но без прежнего размаха — тихо, по-домашнему. Люди уже не боялись, что завтра грянет война, не ждали, что отнимут последнее. Привыкли к новой жизни, приспособились, выжили. Матрёна тоже привыкла. Она уже не оглядывалась на прошлое, не плакала по ночам, не молила Бога о чуде. Она просто жила. Работала, растила детей, берегла мужа. И в этой простоте находила своё счастье.
Тридцатого декабря, в канун Нового года, Матрёна решила устроить небольшую уборку. Перетряхнула половики, вымыла окна, протёрла иконы. Машутка помогала, Настя носила тряпки, Ванька выбивал половики во дворе. Гришка приехал из района накануне, помогал отцу чинить сарай. Маленький Николай и Демьян играли в углу, и в доме было шумно, тесно, но тепло. Евграф вернулся с работы рано, сел за стол, попросил чаю. Матрёна подала ему кружку, села рядом.
— Завтра новый год, — сказала она.
— Завтра, — кивнул он.
— Ты веришь, что будет лучше?
— Должен верить, — ответил он. — Ради детей.
Она улыбнулась.
В тот вечер они не стали собирать гостей. Только свои: Матрёна, Евграф, Гришка, Машутка, Ванька, Настя, Николай и маленький Демьян. Сидели за столом, ели пироги с капустой, запивали компотом из сушёных ягод. Гришка рассказывал о школе, о том, что хочет учиться дальше, стать агрономом. Машутка мечтала о своём — о семье, о детях, о том, чтобы жить не так трудно, как живут они. Ванька хотел быть трактористом, как тот дядька, который приезжал из района. Настя сказала, что будет помогать маме. Николай промолчал — он ещё не умел говорить. Демьян спал.
После ужина, когда дети разошлись по своим углам, Матрёна и Евграф вышли на крыльцо. Ночь была морозной, звёздной. Луна висела низко, и снег искрился под её светом. Вдалеке лаяли собаки, где-то играла гармошка. Станица жила своей жизнью.
— Ты счастлива? — спросил Евграф.
— Счастлива, — ответила Матрёна. — А ты?
— Я тоже, — сказал он. — Впервые за много лет.
— Почему?
— Потому что война кончилась. Потому что дети здоровы. Потому что ты рядом.
Она прижалась к нему. Они стояли молча, глядя на звёзды.
— А ты помнишь, как мы познакомились? — спросила она.
— Помню. На ярмарке. Ты продавала подсолнухи.
— А ты купил у меня целую корзину. И сказал: «Теперь ты моя».
— Сказал, — улыбнулся он. — И ты стала.
— А ты стал моим.
Он обнял её.
Новый, 1925 год наступил тихо, без фейерверков, без гуляний. Матрёна встретила его на пороге, с молитвой на устах. Она просила у Бога одного: чтобы дети были здоровы, чтобы хлеб уродился, чтобы война не вернулась. Чтобы Евграф не сломался, чтобы она сама не упала.
— Всё будет хорошо, — сказал он, когда она вернулась в хату.
— Будет, — ответила она.
Январь 1925 года, но по нашему счёту мы всё ещё в рамках последней главы, — принёс новые заботы. В станице начали готовиться к весеннему севу. Евграф с утра до вечера пропадал в мастерской, чинил плуги, бороны, сеялки. Гришка помогал ему, уже почти как взрослый. Матрёна возилась с детьми, с хозяйством, с огородом. Жили, как жили.
В феврале, когда морозы стали отступать, Матрёна получила письмо от сестры из Сибири. Та писала, что жива, что работает на заводе, что скучает. Писала, что хочет приехать летом. Матрёна обрадовалась, ответила сразу, через оказию.
В марте, когда уже запахло весной, в станице открыли детские ясли. Матрёна отдала туда Настю и Николая — чтобы самой работать спокойно. Дети сначала плакали, потом привыкли. Матрёна забирала их вечером, и они рассказывали, как играли, что ели, кого видели.
В апреле, когда уже начали сеять, Гришка сказал, что хочет уехать в город учиться на агронома. Матрёна не возражала. Она знала, что дети должны расти, уезжать, искать своё счастье. Только просила одно: не забывать дом.
— Не забуду, мама, — ответил он.
В мае, когда уже зацвели сады, Матрёна впервые за много лет почувствовала, что устала. Не так, как раньше — от работы, от забот, — а по-настоящему, глубоко, до костей. Она сидела на крыльце, смотрела на закат, и думала о том, как много прожито. Война, голод, потери. Рождение детей, их болезни, их радости. Евграф, который вернулся с того света. Старый дом, который держался на честном слове. И она сама — ещё живая, ещё сильная, ещё нужная.
— Ты чего? — спросил Евграф, садясь рядом.
— Так, — ответила она. — Вспоминаю.
— Вспоминай, — сказал он. — Но не застревай. Жизнь идёт.
— Идёт, — согласилась она.
В июне, когда уже поспели первые ягоды, Матрёна получила известие, которое её обрадовало и опечалило одновременно. Гришку приняли в техникум, в город. Он уезжал в августе. Матрёна собрала его в дорогу: новые сапоги, тёплую куртку, мешок сухарей, банку варенья. Наказывала беречь себя, учиться хорошо, не забывать писать.
— Я буду скучать, — сказала она, обнимая его.
— И я, мама, — ответил он. — Но я вернусь.
— Знаю.
В августе он уехал. Матрёна стояла на околице, смотрела вслед, и слёзы текли по её щекам. Евграф обнял её.
— Не плачь, — сказал он. — Он же не насовсем.
— Я знаю, — ответила она. — Всё равно жалко.
Осенью 1925 года, но в рамках нашей саги мы ещё в 1924-м, Матрёна получила письмо от Гришки. Он писал, что учится хорошо, что нашёл друзей, что скучает по дому. Писал, что скоро приедет на каникулы. Матрёна перечитала письмо несколько раз, прижала к груди.
— Растёт, — сказала она Евграфу.
— Растёт, — ответил он.
В декабре 1924 года, когда мы завершаем нашу историю, Матрёна сидела у печки и смотрела на детей. Ванька учил уроки, Машутка вышивала, Настя играла с куклами, Николай строил из кубиков башню, Демьян спал в люльке. Евграф чинил сбрую. В доме было тихо, спокойно, по-домашнему.
— Знаешь, — сказала она, — а ведь мы выжили.
— Выжили, — ответил он.
— И дальше выдюжим.
— Выдюжим.
Она подошла к нему, обняла. Они стояли молча, и в избе было тепло, и за окном падал снег, и жизнь продолжалась.
1924 год уходил в прошлое. Вместе с ним уходили страхи, слёзы, потери. Оставалась надежда. Оставалась вера. Оставалась любовь.
Матрёна Коршунова, казачка из станицы Екатерининской, женщина, которая прошла через войны, голод и смуту, смотрела в будущее спокойно. Она знала: всё, что она пережила, было не зря. Дети вырастут, внуки родятся, правда останется. А пока — надо жить. Работать. Любить. Держаться.
Она перекрестилась на иконы, потушила свечу и легла спать.
Завтра наступит новый день. Новый, 1925 год. А за ним — ещё много лет. И она проживёт их так, как умела. С достоинством. С терпением. С любовью.
Конец.
Продолжение тут
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :