Весна 1924 года выдалась на Кубани дружная и тёплая. Снег сошёл быстро, обнажив чёрную, жирную землю, и уже в конце марта на пригорках показалась первая травка. В станице готовились к севу. Колхоз выделил семена, лошадей, инвентарь, и люди работали от зари до зари. Евграф пропадал в поле вместе с бригадой плотников — чинили плуги, бороны, телеги. Матрёна тоже работала, но больше по дому и огороду. Пятеро детей требовали заботы, и она едва успевала кормить, стирать, убирать.
В апреле случилось то, что заставило Матрёну забыть обо всём на свете. Заболел маленький Николай. Сначала просто капризничал, плохо ел, потом поднялась температура, и он начал задыхаться. Матрёна бросилась к соседке, к фельдшеру, который жил на другом конце станицы. Фельдшер, пожилой, усталый человек, пришёл, послушал, покачал головой.
— Круп, — сказал он. — Отекает горло. Надо в больницу, в район.
— Как в район? — ахнула Матрёна. — Сорок вёрст! Дороги развезло, не проехать.
— Тогда молитесь, — ответил фельдшер. — Я ничем не могу помочь.
Он ушёл, оставив Матрёну в отчаянии. Она сидела у кроватки, держала сына за руку, смотрела, как он мечется в жару, и молилась. Евграф прибежал с работы, увидел, что случилось, и побежал искать лошадь.
— Я довезу, — сказал он. — Хоть пешком, хоть на себе.
Он запряг единственную лошадь, которую колхоз выделил для работ, укутал Николая в тулуп, посадил Матрёну с ним в телегу и поехал. Дорога была страшная — грязь по колено, колдобины, лужи. Лошадь еле тащилась, Евграф шёл рядом, подгонял её, иногда подкладывал доски, чтобы проехать.
Ехали всю ночь. К утру добрались до районной больницы. Врач, молодой парень, приехавший из города по распределению, осмотрел Николая, сделал укол, поставил банки.
— Вовремя привезли, — сказал он. — Ещё бы день — и всё.
Матрёна упала на стул, закрыла лицо руками. Евграф стоял у стены, молчал. Он был весь в грязи, мокрый, уставший, но живой.
Николай пролежал в больнице неделю. Матрёна не отходила от него, спала на стуле, ела, что давали. Евграф вернулся в станицу — надо было работать, кормить остальных детей. Приезжал по выходным, привозил еду, чистую одежду. Дома с детьми сидела Машутка, которая уже научилась и кашу варить, и за младшими присматривать.
Когда Николая выписали, Матрёна плакала от радости. Она держала его на руках, целовала, благодарила Бога, врача, мужа, всех, кто помог.
— Живой, — шептала она. — Живой.
В мае, когда уже всё зацвело и запахло летом, Матрёна вернулась в станицу. Дети бросились к ней, обнимали, плакали. Евграф стоял в стороне, смотрел на них, и в глазах его было что-то похожее на счастье.
— Ну вот, — сказал он. — Все вместе.
— Все вместе, — ответила Матрёна.
Лето 1924 года выдалось на редкость удачным. Хлеба уродились хорошие, и колхозники работали, не покладая рук. Матрёна выходила в поле вместе со всеми, брала с собой Настю, которая уже могла сидеть под телегой, пока мать жала. Гришка помогал отцу, Машутка сидела с Ванькой и маленьким Николаем. Жили трудно, но дружно.
В июле в станице случился праздник — открыли новую школу. Здание было большим, светлым, с высокими окнами и просторными классами. На открытие съехались из района, выступали с речами, обещали, что все дети получат образование. Матрёна смотрела на это и радовалась. Её дети будут учиться. Они будут грамотными. Они будут жить лучше, чем она.
Гришка пошёл в школу осенью. Он уже умел читать и писать — Машутка научила, которая сама училась у старого учителя. Матрёна гордилась сыном, но боялась, что он зазнается.
— Учись, — говорила она. — Но землю не забывай. Земля — наше всё.
— Не забуду, мама, — отвечал он.
В августе, когда уже поспели яблоки, к Матрёне пришла соседка Устинья. Она принесла весть, которая взволновала всю станицу: в городе объявили набор на курсы трактористов. Обещали обучить, дать специальность, обеспечить жильём. Молодёжь рвалась, старики сомневались.
— А ты что думаешь? — спросила Устинья.
— Не знаю, — ответила Матрёна. — Гришке ещё рано. А мужикам нашим — может, и надо.
— Мой не хочет, — вздохнула Устинья. — Говорит, трактор — это не для казака.
— Казак везде справится, — усмехнулась Матрёна.
Они поговорили ещё о том о сём, и Устинья ушла.
В сентябре, когда уже похолодало, Евграф пришёл с работы поздно. Он был хмурым, усталым, но в глазах его светилось что-то новое.
— Что случилось? — спросила Матрёна.
— Предложили работу, — сказал он. — В городе. На стройке. Платят деньгами, а не хлебом.
— А колхоз?
— Колхоз отпускает. Говорят, что я нужен, что мои руки золотые.
Матрёна задумалась. Деньги нужны были всегда — на обувь, на одежду, на лекарства. Но оставить дом, детей, хозяйство?
— Надолго? — спросила она.
— На месяц. На два.
— Езжай, — сказала она. — Справлюсь.
Она знала, что справится. Она всегда справлялась.
В октябре Евграф уехал. Матрёна осталась одна с детьми. Работала в поле, в огороде, по дому. Гришка помогал, как мог. Машутка нянчила младших. Ванька ходил в школу, Настя и Николай росли. Жили экономно, но дружно.
В ноябре, когда уже выпал первый снег, Матрёна получила письмо от Евграфа. Он писал, что работа идёт, что его ценят, что скоро вернётся. Писал, что скучает, что целует детей.
Матрёна перечитала письмо несколько раз, прижала к груди, заплакала.
В декабре, перед самым Рождеством, Евграф вернулся. Он привёз подарки: Гришке — сапоги, Машутке — платок, Ваньке — книжку, Насте — куклу, Николаю — погремушку. Матрёне он привёз шаль — тёплую, мягкую, с кистями.
— Это тебе, — сказал он. — За всё.
Она надела шаль, обняла его.
— Спасибо, — прошептала она.
Они сидели за столом, пили чай, и в избе было тепло, и за окном падал снег, и жизнь, казалось, становилась лучше.
1924 год заканчивался. Впереди был новый, 1925-й. Но Матрёна не думала о нём. Она думала о сегодняшнем дне. О том, что все вместе. О том, что они выжили. И что дальше будет легче.
Рождество 1924 года выдалось в станице тихим, почти семейным. В церковь ходили не все — одни боялись, другие не верили, третьи просто не хотели. Но Коршуновы пошли. Отец Николай служил в маленькой деревянной церквушке, которая чудом уцелела после всех войн и переворотов. Народу было немного, но свечи горели, и голос священника звучал ровно, спокойно, обещая что-то светлое, что-то такое, во что хотелось верить. Матрёна стояла с детьми, крестилась, шептала молитвы. Евграф был рядом, молчал, но не отводил глаз от икон.
После службы они вернулись домой. Матрёна накрыла стол — небогато, как всегда, но с душой. Щи из квашеной капусты, каша с тыквой, пироги с картошкой, компот из сушёных ягод. Гришка сидел важно, как взрослый, Машутка поправляла платок, который подарил отец. Ванька вертелся, не мог усидеть на месте, Настя тихонько играла с новой куклой, Николай спал в люльке. Евграф поднял кружку с компотом.
— За то, чтобы следующий год был лучше, — сказал он. — Чтобы дети росли здоровыми, чтобы хлеб уродился, чтобы войны не было.
— Чтобы мы были вместе, — добавила Матрёна.
— Чтобы мы были вместе, — повторили все.
Пили, ели, разговаривали. Гришка рассказывал, как его хвалят в школе, Машутка — как научилась вышивать крестиком, Ванька хвастался, что уже умеет писать своё имя. Матрёна слушала, и сердце её наполнялось теплом. Всё, что она пережила, всё, что выстрадала, — не зря.
После ужина дети помогли убрать со стола, потом улеглись спать. Взрослые остались у печки. Евграф курил, смотрел на огонь. Матрёна сидела рядом, держала его за руку.
— Ты о чём думаешь? — спросила она.
— О том, как мы жили, — ответил он. — О войне, о голоде, о том, как ты одна с детьми справлялась.
— Справлялась, — усмехнулась она. — Куда деваться.
— Я не помогал тебе. Тогда, после возвращения.
— Помогал, — возразила она. — Ты был рядом. Это главное.
Он покачал головой.
— Я был как камень. Не говорил, не чувствовал. Только работал, молчал.
— Ты был больной, — сказала Матрёна. — Контуженый. Я понимала.
— А теперь? — спросил он. — Теперь я здоров?
— Теперь ты живой, — ответила она. — Настоящий. Как раньше.
Он обнял её. Они сидели молча, слушая, как потрескивают дрова, как тихо дышат дети в соседней комнате.
Новый, 1925 год встречали скромно, без особых надежд. Матрёна уже не ждала чудес. Она знала, что жизнь — это не праздник, а работа. Каждый день, каждый час. Она вставала затемно, ложилась за полночь. Работала в поле, в огороде, по дому. Дети помогали, как могли. Гришка уже почти взрослый, Машутка — настоящая хозяйка, Ванька — шустрый, смышлёный. Настя и Николай росли.
В январе Евграф снова уехал в город — достраивать объект, который обещали сдать к весне. Матрёна осталась одна. Она не жаловалась. Она привыкла.
В феврале в станицу пришла новая беда. Заболела корова — единственная, которую удалось сохранить. Лежала, не вставала, не ела. Матрёна позвала ветеринара, тот посмотрел, покачал головой.
— Плохо, — сказал он. — Может, выживет, может, нет.
Матрёна не спала ночами, сидела у коровы, поила её отварами, давала хлеб, мякину. Через неделю корова встала. Матрёна заплакала от облегчения.
— Выжила, — шептала она. — Слава тебе Господи.
В марте, когда уже запахло весной, Евграф вернулся. Он привёз деньги — немного, но настоящие, бумажные. Матрёна спрятала их в кубышку, на чёрный день.
— Хватит, — сказала она. — Теперь перебьёмся.
— Перебьёмся, — согласился Евграф.
В апреле, когда уже начали сеять, в станице объявили новую кампанию. Колхозникам велели сдавать хлеб государству — по твёрдым ценам, почти даром. Люди роптали, но сдавали. Боялись. Матрёна тоже сдала — почти всё, что оставалось с осени. Дети снова начали голодать.
— Что делать? — спросила она Евграфа.
— Терпеть, — ответил он. — Как все.
В мае, когда уже зацвели сады, Матрёна получила письмо от брата. Он жил на Дону, работал на железной дороге, писал, что здоров, что скучает, что приедет летом. Матрёна обрадовалась — она не видела брата несколько лет.
В июне, в самый разгар сенокоса, брат приехал. Григорий был старше Матрёны на пять лет, но выглядел моложе — бездетный, необременённый, жил легко. Он привёз подарки: детям — сладости, Матрёне — отрез на платье, Евграфу — кисет с табаком.
— Живёте? — спросил он, оглядывая хату.
— Живём, — ответила Матрёна. — Как все.
Григорий пробыл в станице три дня. Помогал по хозяйству, косил, возил сено. Вечерами сидел на крыльце, рассказывал о своей жизни. Матрёна слушала, и ей казалось, что они снова дети, бегают босиком по росе, ловят рыбу в речке, не знают горя.
— Оставайся, — попросила она.
— Не могу, — ответил он. — Работа. Жизнь.
Он уехал, оставив после себя светлую грусть.
В июле, когда уже поспели ягоды, Матрёна с детьми ходила в лес. Набирали малину, ежевику, чернику. Ванька лазил по деревьям, Гришка нёс корзину, Машутка следила за Настей, которая уже бегала сама. Матрёна смотрела на них и радовалась. Дети — это её богатство. Её продолжение. Её жизнь.
В августе, когда уже начали убирать хлеб, Евграф получил премию — за ударный труд. Дали деньгами и отрезом на рубаху. Матрёна сшила ему рубаху своими руками — ситцевую, в мелкую клетку. Евграф надел, покрутился перед зеркалом.
— Хороша, — сказал он.
— Хороша, — согласилась Матрёна.
В сентябре, когда уже похолодало, Гришка пошёл в пятый класс. Машутка — в третий. Ваньку только собрались отдавать, но он убежал с утра в школу сам, без спроса. Матрёна смеялась.
— Растёт смена, — говорила она.
В октябре, когда уже выпал первый снег, Матрёна поняла, что снова беременна. Она не знала, радоваться или плакать. Шестой ребёнок — это много. Еды не хватает, одежды нет, а тут новый рот.
— Будем рады, — сказал Евграф, когда она ему сообщила.
— Будем, — ответила она.
В ноябре, в день своего рождения, Матрёна собрала всю семью. Было холодно, ветрено, но в избе топилась печь, и пахло пирогами. Дети подарили ей рисунки, вышивки, самодельные открытки. Евграф подарил тёплый платок — второй, теперь уже на каждый день.
— Спасибо, — сказала Матрёна. — За всё спасибо.
Она смотрела на них — на мужа, на детей, на свою жизнь, — и понимала, что всё, что она пережила, было не зря. Она выжила. Они выжили. И дальше будет лучше.
В декабре, перед самым Рождеством, Матрёна родила. Сына. Крепкого, крикливого, с тёмными, как у отца, волосами. Назвали Демьяном — в честь деда, который погиб на гражданской.
— Расти большой, — сказал Евграф, держа сына на руках.
— Расти, — повторила Матрёна.
1924 год заканчивался. Станица готовилась встретить новый, 1925-й. Матрёна стояла у окна, смотрела на снег, на звёзды. Рядом стоял Евграф, держал её за руку.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что всё будет хорошо, — ответила она.
— Будет, — сказал он.
Она верила.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :