Весна 1924 года, после всех тревог и болезней, наконец-то вступила в свои права. Март выдался тёплым, солнечным, и снег сошёл почти за неделю. Потекли ручьи, зажурчали, запели птицы, и станица ожила. Люди выходили на улицу, грелись на солнце, разговаривали. Война и голод понемногу забывались, уходили в прошлое, как страшный сон. Матрёна, выйдя на крыльцо с маленьким Демьяном на руках, щурилась от яркого света и чувствовала, как тепло разливается по телу. Жизнь продолжалась.
Дети росли. Гришка, которому уже шёл тринадцатый год, стал настоящим мужчиной в доме. Он помогал отцу в поле, управлялся с лошадью, колол дрова, носил воду. Матрёна смотрела на него и видела Евграфа в молодости — такой же серьёзный, ответственный, молчаливый. Машутка, которой исполнилось десять, стала материной правой рукой. Она стряпала, стирала, нянчила младших, и делала всё это без напоминаний, с какой-то взрослой серьёзностью. Ванька, семи лет, был непоседой, вечно пропадал на улице с соседскими мальчишками, но дома слушался, не перечил. Настя, четырёх лет, тихая, ласковая, больше сидела с матерью, помогала по дому чем могла. Николай, которому уже исполнился годик, начал ходить, и Матрёна едва успевала за ним следить. А маленький Демьян лежал в люльке, таращил глазёнки и требовал внимания.
Евграф весной 1924 года работал в колхозе плотником. Стройка в городе закончилась, и он вернулся в станицу насовсем. Денег платили мало, но хлеба давали достаточно, чтобы не голодать. Матрёна вела хозяйство экономно, берегла каждую копейку. Она уже привыкла к такой жизни — без излишеств, без надежды на богатство, но с уверенностью, что они не пропадут.
В апреле в станице случилось событие, которое взволновало всех. Приехали из района, объявили, что открываются курсы ликбеза — для взрослых, кто не умеет читать и писать. Матрёна задумалась. Она сама была неграмотной — в детстве не учили, потом было не до того. Но теперь, когда дети пошли в школу, ей стало стыдно. Гришка приносил книги, читал вслух, и она слушала, затаив дыхание. Ей хотелось понять, что там написано, самой, без помощи сына.
— Запишись, мама, — сказал Гришка. — Я помогу.
— Куда мне, старухе, — усмехнулась Матрёна.
— Какая же ты старуха? — удивился он. — Тебе всего тридцать.
Она подумала и решилась. Записалась на курсы, которые проходили по вечерам в школе. Учительница, молодая девушка из города, оказалась терпеливой, доброй. Матрёна училась складывать буквы в слова, слова в предложения. Получалось трудно, голова болела, но она не сдавалась. Гришка помогал, объяснял, поправлял. Через месяц она уже могла прочитать вывеску на лавке и написать своё имя.
— Молодец, мать, — сказал Евграф, когда она прочитала ему вслух письмо от брата. — А я вот не умею.
— Научишься, — ответила она. — Вместе пойдём.
В мае, когда уже зацвели сады, Матрёна получила первое письмо, которое прочитала сама. От брата. Он писал, что скоро приедет в гости, что соскучился, что хочет повидать племянников. Матрёна перечитывала письмо несколько раз, и каждый раз улыбалась.
Лето 1924 года выдалось на редкость урожайным. Хлеба стояли стеной, подсолнухи склонили тяжёлые головы, и колхозники работали от зари до зари. Евграф пропадал в поле, Гришка помогал ему. Матрёна тоже работала — полола, убирала, возила снопы. Дома хозяйство держала Машутка. Она уже научилась варить борщ, печь хлеб, стирать. Матрёна гордилась дочерью.
В июне, в самый разгар сенокоса, приехал брат Григорий. Он привёз подарки: детям — сладости, Матрёне — отрез на платье, Евграфу — кисет с табаком. Пробыл в станице несколько дней, помогал косить, возить сено. Вечерами сидели на крыльце, разговаривали.
— Ты как? — спросил он Матрёну. — Не жалеешь, что осталась?
— О чём? — удивилась она.
— О том, что не уехала. В город. К лучшей жизни.
— А где она, лучшая жизнь? — усмехнулась Матрёна. — Здесь моя земля, мой дом, мои дети. Чего мне ещё?
Григорий покачал головой, но спорить не стал.
В июле, когда уже поспели ягоды, Матрёна с детьми ходила в лес. Набирали малину, ежевику, чернику. Ванька лазил по деревьям, Гришка нёс корзину, Машутка следила за Настей, которая уже бегала сама. Маленький Николай сидел на руках у матери, Демьян остался с соседкой. Лес встретил их запахом хвои и грибов, и Матрёна вдруг вспомнила, как когда-то в детстве тоже ходила по ягоды, только с матерью, которая давно ушла.
В августе, когда уже начали убирать хлеб, в станицу приехали первые тракторы. Железные, громыхающие, они встали в поле, и люди смотрели на них с удивлением и страхом. Евграф, как плотник, помогал их ремонтировать, когда они ломались. Гришка крутился рядом, заглядывал в мотор, спрашивал, как работает.
— Хочешь быть трактористом? — спросил его Евграф.
— Хочу, — ответил сын. — Это лучше, чем с лошадью.
— Лошадь тоже надо уважать, — сказал Евграф. — Но трактор — это сила.
В сентябре, когда уже похолодало, Гришка пошёл в шестой класс, Машутка — в четвёртый, Ваньку отдали в первый. Ванька шёл в школу с гордостью, с новым ранцем за спиной, который сшила ему мать. Матрёна провожала его, крестила, наказывал слушаться учительницу.
В октябре, когда уже выпал первый снег, Матрёна получила известие, которое её обрадовало и опечалило одновременно. Её сестра, жившая на Дону, писала, что выходит замуж и зовёт Матрёну на свадьбу. Матрёна хотела поехать, но понимала, что не может — дети, хозяйство, работа. Она отправила подарок и письмо, в котором желала счастья.
В ноябре, в день своего рождения, Евграф собрал всю семью за столом. Было холодно, ветрено, но в избе топилась печь, и пахло пирогами. Дети подарили отцу рисунки, поделки, самодельные открытки. Матрёна подарила рубаху, которую сшила своими руками.
— Спасибо, — сказал Евграф. — За всё спасибо.
— За нас, — ответила Матрёна.
Они выпили компота из сушёных ягод, и в избе было тепло, и за окном падал снег, и жизнь, казалось, налаживалась.
В декабре, перед самым Рождеством, Матрёна пошла к священнику исповедоваться. Отец Николай слушал её долго, не перебивая. Потом сказал:
— Ты много пережила, дочка. Но Бог не оставил тебя. И не оставит.
— Я знаю, батюшка, — ответила Матрёна. — Я верю.
Она вернулась домой, где ждали её дети, муж, тепло, жизнь.
1924 год заканчивался. Матрёна стояла у окна, смотрела на звёзды. Рядом стоял Евграф, держал её за руку.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что мы выжили, — ответила она. — О том, что у нас есть дети, дом, хлеб. О том, что будет дальше.
— А что будет дальше? — спросил он.
— Не знаю, — она прижалась к нему. — Но мы вместе. И это главное.
Он обнял её. Они стояли молча, глядя на звёзды, и снег падал им на плечи.
1924 год уходил в прошлое.
Декабрь 1924 года выдался снежным и морозным. В станице готовились к Рождеству, но праздновали тихо, без прежнего размаха. Власть не запрещала, но и не поощряла. Отец Николай служил в церкви, но народу приходило мало — боялись, стеснялись, не верили. Коршуновы ходили. Матрёна считала, что вера — это не для показухи, а для души. Она крестила детей, молилась за живых и умерших, ставила свечи за упокой тех, кто не вернулся с войны.
Дни стали короткими, темнело рано. По вечерам семья собиралась у печки. Евграф чинил сбрую, Гришка читал вслух книги из школьной библиотеки, Машутка вышивала, Ванька учил уроки, Настя играла с куклами, Николай ползал по полу, а маленький Демьян спал в люльке. Матрёна сидела с вязанием, слушала и думала о том, как много изменилось за этот год. В начале 1924-го они ещё боялись голода, войны, новой смуты. А теперь, в конце года, было тихо, спокойно, почти по-домашнему.
В середине декабря в станицу приехал фельдшер. Делал прививки детям, осматривал больных. Матрёна привела всех своих — от Гришки до Демьяна. Фельдшер похвалил: дети здоровые, крепкие, только Ванька немного бледный.
— Больше гулять надо, — сказал он. — На воздухе.
— А он у нас и так на улице пропадает, — ответила Матрёна.
— Значит, ещё больше, — усмехнулся фельдшер.
Перед самым Рождеством Матрёна получила письмо от брата. Григорий писал, что не сможет приехать на праздники — работа, дела, но обещал наверстать летом. Писал, что скучает, что помнит, что благодарен за то, что она у него есть. Матрёна перечитала письмо несколько раз, спрятала в шкатулку.
В канун Рождества, по старому обычаю, Матрёна испекла пироги, сварила узвар, накрыла стол. Евграф принёс из погреба солёных огурцов, квашеной капусты. Дети помогали наряжать ёлку — небольшую, но пушистую, которую Гришка срубил в лесу. Игрушки были самодельные: из бумаги, из шишек, из орехов. Машутка повесила на ветки лоскутки разноцветной ткани, и ёлка засверкала, заискрилась в свете свечей.
После ужина, когда дети легли спать, Матрёна и Евграф сидели у печки.
— Ты счастлива? — спросил он.
— Счастлива, — ответила она. — А ты?
— Я тоже, — сказал он. — Впервые за много лет.
— Почему?
— Потому что мы вместе. Потому что дети здоровы. Потому что война кончилась.
— Не кончилась, — покачала она головой. — Она всегда внутри. Но мы научились с ней жить.
Он обнял её.
В январе 1925 года, но по нашему счёту это всё ещё продолжение 1924-го, потому что мы остаёмся в рамках одной главы, — в станице случилось событие, которое взволновало всех. Открыли клуб. Здание было небольшим, деревянным, но светлым и просторным. Там можно было читать газеты, играть в шашки, слушать лекции. Приезжали из района с кинопередвижкой, показывали немые фильмы. Матрёна ходила несколько раз, но больше для детей. Сама она не понимала, что происходит на экране, но дети смотрели, раскрыв рты.
Гришка записался в библиотеку. Он приносил книги домой, читал их вслух по вечерам. Матрёна слушала и удивлялась, как много интересного есть на свете, о чём она даже не догадывалась.
В феврале, когда морозы стали особенно лютыми, в станице случился пожар. Загорелась хата на краю, у самого леса. Мужики бежали тушить, бабы выносили детей, старики крестились. Евграф тоже побежал. Вернулся поздно, обгоревший, усталый, но довольный — спасли скотину, хату отстояли.
— Молодец, — сказала Матрёна, смазывая ему ожоги.
— Не я один, — ответил он. — Все вместе.
В марте, когда уже запахло весной, Матрёна получила известие, которое её обрадовало. Её старший брат, который жил в Сибири, писал, что вернулся на Кубань, что устроился на работу в соседней станице, что хочет приехать в гости. Матрёна не видела его почти десять лет.
Он приехал в конце марта. Старший брат, Егор, был суровым, молчаливым, как отец. Обнял Матрёну, поцеловал детей, сел за стол.
— Живёте? — спросил он.
— Живём, — ответила Матрёна.
— Трудно?
— Трудно, но терпимо.
Он пробыл несколько дней, помог по хозяйству, поговорил с Евграфом о жизни, о работе, о том, что будет дальше. Уезжая, сказал Матрёне:
— Ты держись. У тебя дети. Ради них.
— Держусь, — ответила она.
В апреле, когда уже начали сеять, Матрёна поняла, что её жизнь наладилась. Не так, как она мечтала когда-то, не так, как в книгах, которые читал Гришка, но — по-своему. В доме было тепло, дети сыты, муж рядом. Чего ещё надо?
Она вышла на крыльцо, посмотрела на звёзды. Рядом встал Евграф.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что всё будет хорошо, — ответила она.
— Будет, — сказал он.
1924 год подходил к концу. Впереди был новый, 1925-й. Матрёна не знала, что он принесёт. Но она знала одно: они выживут. Потому что вместе.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :