После того как Евграф ушёл в белый отряд, жизнь в хате Коршуновых замерла. Матрёна просыпалась по ночам от того, что казалось: она слышит его шаги, его кашель, его тяжёлое дыхание. Но вокруг была только тишина, та самая, которая бывает, когда человек, заполнявший собой всё пространство, исчезает. Гришка, ещё не понимая до конца, что случилось, стал тише, реже бегал по улице, больше сидел дома, смотрел на мать большими, вопросительными глазами. Машутка жала к Матрёне, как цыплёнок к наседке, и плакала по ночам, звала тятю. Ванька, маленький, ничего не понимал, но тоже словно чувствовал, что в доме чего-то не хватает.
Весна 1919 года вступала в свои права. Снег сошёл быстро, обнажив чёрную, мокрую землю, и степь покрылась первой, робкой зеленью. Люди выходили в поле, но пахать было нечем — лошадей забрали, быков увели, остались только коровы, да и тех с трудом кормили. Матрёна ходила в поле одна, с Гришкой, который помогал, как мог. Они копали землю лопатами, засевали крошечный участок картошкой, которую чудом сохранили с прошлого года.
В мае пришло первое письмо от Евграфа. Короткое, на клочке серой бумаги, карандашом:
*«Матрёна, жив. Воюем. Береги детей. Скоро буду. Евграф».*
Она перечитала письмо десять раз, прижала к груди, заплакала. Плакала от облегчения, от страха, от надежды. Она ответила сразу, через оказию, передала с проезжим казаком. Писала, что дети здоровы, что ждут его, что молятся.
В июне станица снова перешла к красным. Белые отступили, но недалеко, за соседнюю реку. Бои шли где-то там, за горизонтом, но гул канонады доносился и сюда, заставляя людей вздрагивать по ночам. Матрёна боялась, что Евграф ранен или убит. Писем не было. Она молилась. Каждую ночь, когда дети засыпали, она зажигала свечу перед иконами и шептала слова, которые знала с детства.
В июле в станицу пришли беженцы из соседних станиц. Они рассказывали, что красные расстреливают казачьи семьи, что жгут хаты, что угоняют людей в неизвестном направлении. Матрёна слушала и холодела. Она боялась, что и до них дойдёт очередь.
В августе, когда уже поспели яблоки и подсолнухи склонили тяжёлые головы, к Матрёне пришла соседка, молодая казачка Устинья, у которой мужа тоже забрали в белые.
— Ты как? — спросила она, садясь на лавку.
— Держусь, — ответила Матрёна. — А ты?
— Плохо, — призналась Устинья. — Детям есть нечего. Корова издохла. Не знаю, что делать.
— Приходи, — сказала Матрёна. — Чем богаты, тем и рады.
Они поделились последним: мукой, картошкой, сушёными грибами. Женщины держались вместе, помогали друг другу, и это давало силы.
В сентябре пришло второе письмо от Евграфа. Он писал, что отступают, что тяжело, что надеется на лучшее. Писал, что скучает, что целует детей. Матрёна ответила, но не знала, дойдёт ли письмо.
В октябре, когда уже похолодало и по ночам заморозки сковывали лужи, в станицу пришли красные. Они объявили, что все, у кого мужья служат у белых, будут высланы. Матрёна услышала об этом от соседки и в тот же день спрятала детей в подполе. Сама ждала.
Пришли вечером. Двое молодых парней с винтовками, с наганами. Оглядели хату, спросили:
— Где муж?
— На войне, — ответила Матрёна.
— У белых?
— Не знаю, — сказала она. — Он казак. Воюет за казаков.
— Это одно и то же, — усмехнулся один. — Собирайся.
— Куда?
— В город. На пересылку.
Матрёна сжала кулаки, но не заплакала.
— А дети?
— Детей оставишь. У соседей.
— Не оставлю, — твёрдо сказала она. — Без меня не возьмут.
Они спорили долго, но в конце концов ушли. Детей не тронули, её не забрали. Но Матрёна знала, что это только начало.
В ноябре, когда выпал первый снег, пришло письмо, которое перевернуло всё. Не от Евграфа — от его сослуживца. Тот писал, что Евграф ранен, лежит в госпитале, но жив. Писал, что его должны отправить в тыл, что скоро он будет дома.
Матрёна прочитала письмо, перечитала, прижала к груди. Она плакала и смеялась одновременно. Дети смотрели на неё, не понимая, что случилось.
— Тятя жив, — сказала она им. — Тятя скоро вернётся.
Гришка запрыгал от радости, Машутка улыбнулась, Ванька захлопал в ладоши.
В декабре, перед самым Рождеством, Евграф вернулся. Худой, бледный, с перевязанной рукой, с глазами, которые смотрели куда-то внутрь. Но живой. Матрёна бросилась к нему, обняла, прижалась. Он стоял, не двигался.
— Я дома, — сказал он.
— Дома, — ответила она.
Она повела его в хату, усадила к печке, накормила, напоила. Дети сидели рядом, смотрели на отца, не решаясь подойти. Потом Гришка подошёл первый, потрогал его за руку.
— Тятя, — сказал он. — Ты вернулся.
— Вернулся, сынок, — ответил Евграф.
Он обнял сына, потом Машутку, потом Ваньку, которого держала на руках Матрёна. Они стояли все вместе, и в избе было тепло, и за окном падал снег, и жизнь, казалось, начиналась заново.
1919 год заканчивался. Война не кончилась, но они были вместе. А вместе — не страшно.
Евграф вернулся, но не таким, каким она его помнила. После госпиталя он стал ещё тише, ещё замкнутее. Ранение в руку заживало медленно, и он часто сидел у печки, сжимая и разжимая пальцы, словно проверяя, слушаются ли они. С детьми разговаривал мало, но когда Ванька подползал к нему и тянул ручонки, он брал его на колени и долго смотрел на него, не говоря ни слова. Матрёна знала: он смотрит не на сына — на то, что могло бы быть, если бы не война.
Декабрь 1919 года выдался снежным и холодным. В станице было тревожно. Красные наступали, белые отступали. Казаки, которые ещё недавно верили в победу, теперь прятали оружие, ждали, что будет. По ночам доносилась далёкая канонада, и Матрёна, просыпаясь, прислушивалась — не идёт ли кто. Евграф тоже не спал. Он сидел у окна, курил, смотрел на звёзды, и она не мешала ему.
В январе 1920 года в станицу пришли красные. На этот раз — надолго. Они заняли правление, установили свои порядки, начали выявлять тех, кто служил у белых. Евграф был в списках. Матрёна узнала об этом от соседки, которая подслушала разговор урядников.
— Тебе надо уходить, — сказала она мужу.
— Куда? — усмехнулся он. — В степь? В лес?
— В лес, — ответила Матрёна. — В землянку. Там тебя не найдут.
— А вы? — спросил он. — Я вас брошу?
— Мы здесь. Нас не тронут.
Он покачал головой.
— Я не уйду. Буду здесь. Если заберут — заберут.
Матрёна не спала всю ночь. Она думала о том, что делать, как спасти мужа, как уберечь детей. Утром она пошла к Устинье, которая была вхожа к новым властям.
— Помоги, — попросила она. — Может, заступись?
— Чем я могу? — вздохнула Устинья. — Сама на коленях стою.
— А ты знаешь кого-нибудь?
— Есть один, — сказала Устинья. — Комиссар из новых. Говорят, сговорчивый. Может, за плату?
— За какую плату? — спросила Матрёна. — У нас ничего нет.
— А ты спроси. Может, возьмёт не деньгами.
Матрёна собрала последнее: мешок муки, сало, старую шубу, которую берегла на зиму. Понесла к комиссару. Тот оказался молодым парнем из рабочих, с усталыми, но не злыми глазами.
— Чего надо? — спросил он.
— Мужа прошу не трогать, — ответила Матрёна. — Он контуженый, раненый. Не вояка.
— В списках он. Служил у белых.
— Не по своей воле. Забрали силой.
Комиссар посмотрел на неё долгим взглядом, потом махнул рукой.
— Ладно. Оставлю. Но смотрите, чтобы тихо. Если что — пеняйте на себя.
Матрёна поклонилась, вышла. Ноги её не держали.
В феврале, когда морозы усилились, в станицу пришла беда. Тиф. Люди валились, как подкошенные. Умирали старики, умирали дети. Матрёна боялась, что заболеет кто-то из её семьи. Она поила всех отварами трав, которые собирала ещё осенью, топила печь жарче, проветривала хату. Евграф помогал, чем мог, но сил было мало.
Заболел Гришка. Сначала кашель, потом жар, потом бред. Матрёна не отходила от него ни днём, ни ночью. Евграф сидел рядом, держал сына за руку.
— Выживет, — говорил он. — Должен выжить.
— Должен, — отвечала Матрёна.
Она молилась. Каждую минуту, каждую секунду. Шептала слова, которые знала с детства, и те, которые рождались сами, от страха, от отчаяния, от любви.
Через неделю Гришка пошёл на поправку. Жар спал, кашель утих, он открыл глаза и попросил есть. Матрёна заплакала от облегчения. Евграф стоял рядом и молчал, но она видела, как дрожат его руки.
В марте, когда снег начал таять, в станицу пришли новые вести. Красные окончательно разбили белых на Кубани. Война кончилась. Кончилась не победой, а поражением. Казаки, которые верили, что вернутся домой с оружием, поняли, что дома их ждёт не радость, а суд.
Евграф сидел на крыльце, смотрел на тающий снег и молчал. Матрёна вышла, села рядом.
— Всё кончено, — сказала она.
— Кончено, — ответил он.
— Ты свободен?
— Не знаю, — сказал он. — Может, да. Может, нет.
В апреле, когда уже запахло весной и степь покрылась зелёной травой, в станицу приехал отряд красных. Они объявили, что всех, кто служил у белых, будут судить. Евграфа вызвали в правление. Матрёна ждала его дома, сжимая в руках образок Богородицы, который когда-то подарила ей свекровь.
Он вернулся через два часа. Бледный, но спокойный.
— Что сказали? — спросила она.
— Что я должен искупить вину. Работой. В колхозе.
— А не расстреляют?
— Не расстреляют, — ответил он. — Пока.
Она выдохнула.
В мае Евграф вышел на работу. Колхоз ещё не организовали, но землю отобрали. Он работал в поле, как и все, от зари до зари. Матрёна помогала, дети сидели с Ванькой. Жили бедно, но дружно.
В июне, когда уже поспели первые ягоды, Матрёна поняла, что снова беременна. Она не знала, радоваться или бояться. Новый ребёнок — новая жизнь, но и новая забота. Еды не хватало, сил тоже. Но она решила: будет, что будет.
— Сын будет, — сказал Евграф, когда она ему сообщила.
— А если дочь? — спросила она.
— Дочь тоже хорошо, — ответил он. — Лишь бы здоровая.
В июле в станице организовали колхоз. Казаков записывали в него чуть ли не силой. Евграф вступил одним из первых — не потому, что верил, а потому, что понял: так надо. Если не вступишь — враг. А врагов не жалуют.
Матрёна помогала в поле. Она уже не ждала, что жизнь станет прежней. Она приняла то, что есть, и жила дальше. Ради детей, ради мужа, ради тех, кто верил в неё.
В августе, когда уже поспели яблоки, к ней пришла Устинья. С плачем, с причитаниями. Её мужа, который тоже служил у белых, арестовали и увезли в неизвестном направлении.
— Что делать? — спрашивала она.
— Не знаю, — ответила Матрёна. — Молиться.
— Я молюсь, — сказала Устинья. — А он не возвращается.
Матрёна обняла её. Они сидели на крыльце, смотрели на закат, и каждая думала о своём.
В сентябре, когда уже похолодало, Матрёна родила. Девочку. Крепкую, крикливую, с тёмными, как у отца, волосами. Назвали Настей — в честь матери Евграфа, которая умерла ещё до войны.
— Настя, — сказал Евграф, держа дочку на руках. — Расти большая.
Она росла.
1920 год заканчивался. Война кончилась, но мир не наступил. Впереди были голод, разруха, новые испытания. Но Матрёна не сдавалась. Она знала: они выживут. Потому что вместе. Потому что иначе нельзя.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :