Лето 1918 года выдалось жарким и тревожным. Степь выгорела до желтизны, и ветер гнал по ней пыльные вихри, которые закручивались столбами и уходили в небо, словно предвещая что-то недоброе. Хлеба созрели, но убирать их было некому — мужики либо ушли в отряды, либо прятались по лесам, боясь, что их заберут. Бабы работали в поле сами, таскали мешки, косили серпами, возили снопы на лошадях, которых чудом не реквизировали. Матрёна работала наравне со всеми, хотя после родов ещё не окрепла. Гришка помогал, как мог, Машутка сидела с Ванькой. Евграф тоже работал — молча, тяжело, не поднимая головы. Но в глазах его по-прежнему стояла та далёкая пустота, которую Матрёна не могла заполнить.
В июне станицу снова заняли красные. Это были не матросы из Петрограда, а свои, кубанские, из соседних сёл. Они вели себя по-другому — не грабили, не насильничали, но требовали хлеба, скота, лошадей. Говорили, что это для армии, для защиты от белых. Казаки не верили, но отдавали. Отдавали, потому что боялись. Потому что не знали, кто придёт завтра и что будет, если отказать.
Матрёна отдала последних кур, мешок муки, полмешка пшеницы. Оставила только на еду, да и той едва хватало. Дети просили есть, и она варила пустую похлёбку, в которой плавало несколько картофелин да горсть пшена. Евграф смотрел на это и молчал. Но однажды, когда красные пришли снова и потребовали лошадь — единственную, которая осталась, — он вышел на крыльцо, заслонил собой дверь.
— Лошадь не отдам, — сказал он. — Детям пахать надо.
— Ты что, против власти? — спросил молодой командир, хмуря брови.
— Я за детей, — ответил Евграф. — Власть властью, а детей кормить надо.
Командир посмотрел на него долгим взглядом, потом усмехнулся, махнул рукой и ушёл. Лошадь осталась.
Матрёна стояла в сенях, сжимая в руках кочергу, и не верила своим глазам. Евграф вернулся в хату, сел на лавку, вытер пот со лба.
— Ты рисковал, — сказала она.
— Рисковал, — ответил он. — Но лошадь наша.
Это был первый раз, когда он сделал что-то осознанное, что-то, что показывало: он ещё здесь, он ещё может бороться. Матрёна подошла, обняла его. Он не отстранился.
В июле в станицу пришли белые. Казачий отряд, который пробивался с юга. Они выбили красных и установили свою власть. Казаки вздохнули свободнее — свои, казалось, не обидят. Но белые тоже требовали хлеб, тоже забирали лошадей, тоже угоняли молодых в армию. Теперь уже в белую.
Матрёна смотрела на это и не понимала, в чём разница. Те и другие берут. Те и другие воюют. Те и другие убивают. А они, бабы и дети, остаются между ними, как песчинки между жерновами.
Евграфа не взяли — сказали, что контуженый не годится. Матрёна благодарила Бога, но в душе теплилась тревога: а что, если возьмут всё равно? Что если заставят?
Август выдался сухим и знойным. Хлеб убрали кое-как, но его отняли почти весь. Матрёна не знала, чем кормить детей зимой. Она ходила в лес, собирала грибы, ягоды, сушила их на зиму. Гришка помогал, носил хворост, караулил Ваньку, пока мать возилась. Машутка стала тихой, задумчивой, почти не плакала, только смотрела большими глазами, и Матрёна видела в них свой страх.
В сентябре, когда уже похолодало, в станицу пришла весть: белые отступают, красные наступают. Станица готовилась к бою. Люди прятались по подвалам, увозили детей к родственникам в дальние хутора. Матрёна не знала, куда ехать. Все родственники были на Кубани, а там тоже шла война.
Евграф сказал:
— Будем здесь. В лесу землянка. Если что — уйдём.
Он показал ей место за оврагом, где когда-то приготовил убежище. Землянка была тесной, сырой, но могла спасти от пуль.
В октябре красные вернулись. На этот раз они были злее. Их отряды пополнялись местными, которые верили в новую власть. Они искали тех, кто служил белым, расстреливали на месте. По станице поползли слухи о казнях.
Матрёна боялась выходить на улицу. Она сидела дома, молилась, ждала. Евграф почти не отходил от детей. Он нянчил Ваньку, читал Гришке сказки — те самые, которые когда-то рассказывала ему мать. Голос его был тихим, но ровным. И дети слушали, затаив дыхание.
В ноябре, когда выпал первый снег, в их хату постучали. Матрёна открыла. На пороге стояли двое — красный командир и местный мужик, который вызвался быть понятым.
— У вас кто служил у белых? — спросил командир.
— Никто, — ответила Матрёна.
— А отец? — командир заглянул в бумагу. — Иван Степанович?
— Погиб, — сказала Матрёна. — В бою.
— За белых?
— За казаков, — ответила она.
Командир помолчал, потом сказал:
— Обыск.
Они обшарили хату, подпол, чердак. Ничего не нашли. Евграф стоял у печки, держал на руках Ваньку, молчал. Командир посмотрел на него, на детей, на Матрёну.
— Живите, — сказал он. — Но помните: мы всё знаем.
Они ушли. Матрёна закрыла дверь, прислонилась к косяку и долго стояла, не в силах пошевелиться. Евграф подошёл, обнял её.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Будет, — ответила она, но сама не верила.
В декабре, перед самым Рождеством, станица замерла. Снегу намело по крыши, дороги занесло, и ни красные, ни белые не могли пройти. Люди вздохнули свободнее. Наступила тишина — та самая, которая бывает перед бурей.
Матрёна сидела у окна, смотрела на снег, и в голове стучала одна мысль: «Дожить бы до весны. Дожить бы». Она уже не мечтала о мире, не мечтала о счастье. Она мечтала просто выжить. Чтобы дети были сыты, чтобы муж не сломался, чтобы она сама не упала.
Евграф подошёл, сел рядом.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О весне, — ответила она. — О том, что будет.
— Будет жизнь, — сказал он. — Мы выживем.
Она поверила. Потому что верить было не во что больше.
1918 год заканчивался. Станица ждала.
Зима 1918–1919 годов выдалась на Кубани суровой, как никогда. Морозы стояли такие, что замерзали птицы на лету, а по ночам воздух звенел от холода, и казалось, что звёзды вот-вот рассыплются на мелкие осколки. Снегу намело столько, что хаты стояли в сугробах по самые окна, и только дым из труб напоминал, что здесь живут люди. В станице не было ни хлеба, ни дров, ни надежды. Люди жгли что попало: старую мебель, плетни, даже солому с крыш. Топили по-чёрному, и избы наполнялись едким дымом, от которого слезились глаза и болела голова.
Матрёна берегла каждую щепку. Она вставала затемно, топила печь малыми порциями, чтобы тепла хватило на весь день. Дети спали на печи, укутанные в старые тулупы, и Матрёна молилась, чтобы они не заболели. Ванька, которому уже пошёл второй год, был слабеньким, часто кашлял, и она поила его травяными отварами, которые собирала ещё осенью. Гришка, несмотря на холод, бегал по двору, играл в снежки, и Матрёна ругала его, но в душе радовалась — живой, здоровый, значит, выживет.
Евграф после того случая, когда он отстоял лошадь, стал чуть спокойнее. Он помогал по хозяйству, чинил то, что ломалось, рубил дрова. Иногда брал ружьё и уходил в лес — возвращался с зайцем или с парой куропаток. Матрёна варила похлёбку, и дети ели мясо впервые за много недель. Она смотрела на мужа и видела, что он понемногу приходит в себя. Не так, как она мечтала, не так, как было до войны, но всё же.
В январе в станицу пришли новые люди. Большевики, которые установили советскую власть, прислали продотряд. Молодые парни в кожаных куртках, с маузерами, с бумагами. Они ходили по дворам, составляли списки, изымали зерно. Матрёна спрятала в подполе последние мешки пшеницы — те, что берегла на семена. Красные ничего не нашли, ушли злые, обещали вернуться.
Евграф в тот день молчал. Он сидел у окна, смотрел на улицу, и Матрёна видела, как его руки сжимаются в кулаки.
— Не надо, — сказала она. — Не лезь.
— Не полезу, — ответил он. — Но если тронут детей...
— Не тронут, — перебила она. — Мы их не пустим.
Она не знала, как они их не пустят, но верила, что вместе они справятся.
В феврале красные пришли снова. На этот раз с обыском. Обшарили всё: подпол, чердак, сени. Нашли мешки с пшеницей. Командир, молодой, с хитрыми глазами, усмехнулся.
— А говорила, нет ничего, — сказал он Матрёне.
— На семена, — ответила она. — Детей кормить нечем.
— Детей государство покормит, — усмехнулся он. — А зерно — фронту.
Мешки погрузили на подводу и увезли. Матрёна стояла на пороге, смотрела вслед, и слёзы текли по её щекам. Евграф обнял её, прижал к себе.
— Не плачь, — сказал он. — Что-нибудь придумаем.
— Что ты придумаешь? — спросила она сквозь слёзы. — Война кругом, голод кругом. Как жить?
— Будем жить, — ответил он. — Как жили наши отцы. Как жили деды. Выдюжим.
В марте, когда снег начал таять и потекли ручьи, в станицу пришли белые. Казачий отряд, который пробивался с юга, выбил красных и занял станицу. Казаки радовались, выходили на улицу, обнимались. Но радость была недолгой — белые тоже требовали хлеб, тоже забирали лошадей, тоже угоняли молодых в армию.
Матрёна смотрела на это и не понимала, в чём разница. Те и другие берут. Те и другие воюют. Те и другие убивают. А они, бабы и дети, остаются между ними, как трава между камнями.
Евграфа не взяли ни красные, ни белые. Он был контужен, не годен. Но Матрёна боялась, что это ненадолго. Что однажды придут и скажут: «Всё равно пойдёшь».
В апреле, когда уже запахло весной и степь покрылась зелёной травой, в станице объявили мобилизацию. Белые призывали казаков в Добровольческую армию. Евграфа записали в списки. Он должен был явиться в полк через неделю.
Матрёна не плакала. Она стояла, сжимая в руках полотенце, и смотрела на мужа. Он сидел у стола, молчал, курил.
— Ты пойдёшь? — спросила она.
— Должен, — ответил он.
— Должен? — её голос дрогнул. — Ты и так своё отдал. Ты ранен, контужен. Ты не должен.
— Должен, — повторил он. — Казак не может не пойти.
Она не спорила. Она знала, что спорить бесполезно.
В ту ночь они не спали. Сидели у печки, молчали. Матрёна думала о том, как они жили до войны. О том, как он улыбался, как обнимал детей, как шептал ей на ухо что-то ласковое. О том, как война отняла у неё мужа. И о том, что сейчас она теряет его снова — может быть, навсегда.
Утром он ушёл. Матрёна стояла на крыльце, смотрела ему вслед, и ветер трепал её волосы, и небо было низким, серым, тяжёлым.
Она вернулась в хату, села к печке, закрыла глаза. Дети играли в углу, не понимая, что случилось. Гришка спросил:
— Мама, а тятя скоро вернётся?
— Скоро, — ответила она. — Скоро.
Она не знала, верит ли в это.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :