Муж ушёл к молодой, оставив меня беременной. В роддоме мы оказались с ней в одной палате
– Вероника, нам надо поговорить.
Я месила тесто на пироги. Руки по локоть в муке. Срок – четыре месяца, живот только наметился, но уже тянул поясницу к вечеру.
– Говори, – сказала я, не оборачиваясь.
– Я ухожу.
Ложка выпала в миску. Я вытерла руки о фартук. Медленно. Как будто если медленно, то слова можно будет вернуть обратно в его рот.
– Куда уходишь?
– К другой женщине. Её Алиной зовут. Ей двадцать четыре. И она… она тоже беременна.
Восемь лет брака. Три попытки ЭКО. Две зимы, когда я выла в подушку от уколов в живот. И вот – стою в муке, а он стоит в прихожей уже в куртке.
– Ты пришёл за вещами?
– Вероника, я понимаю, как это звучит…
– Ты пришёл за вещами или просто сказать?
Он опешил. Думал, наверное, что я буду кричать, цепляться за рукав, плакать. Я видела по глазам – он приготовил речь. Про то, что "так получилось", про "чувства не выбирают", про "я всегда буду помогать ребёнку".
– За вещами завтра. С… с ней.
Вот это уже было лишнее. Привести её сюда. В квартиру, где на стене висит наше свадебное фото. Где в шкафу лежат три коробки с документами из клиники репродукции.
– Хорошо, – сказала я. – Приходите.
Он ушёл. Я домесила тесто. Раскатала. Налепила пирогов с капустой. Съела два. Потом побежала в туалет – вырвало.
Села на пол у унитаза и только тогда заплакала. Тихо, как будто боялась разбудить ребёнка внутри.
Восемь лет я считала его своим.
Восемь лет я вставала раньше него, чтобы погладить рубашку. Варила борщ по его рецепту – с чесноком в самом конце, как любила его покойная мама. Откладывала со своей зарплаты на его гитару, которую он хотел, но не решался купить. А он, оказывается, все эти годы ждал, пока появится кто-то моложе и поудобнее.
Я поднялась с пола, умылась холодной водой. В зеркале увидела своё лицо – опухшее, с красными пятнами. Тридцать восемь. Беременна первым ребёнком. Одна.
Телефон зазвонил. Я думала – он. Оказалось – мама.
– Вероничка, ты что-то хотела в выходные? Давай в субботу тебе приеду, пирогов напечём…
– Мама, – сказала я. – Игорь ушёл.
Тишина на том конце. Потом мама – тихо, спокойно, как она всегда говорила в кризисы:
– Я приеду через час.
Я положила трубку и села на кухне. Пироги на противне уже остыли. Я смотрела на них и вспоминала, как Игорь говорил мне три года назад, после второго неудачного ЭКО: "Вероника, может, это знак? Может, нам и не надо? Я вообще не уверен, что хочу детей. От тебя."
От меня. Вот эти два слова я тогда пропустила мимо ушей. Думала – оговорился. Думала – устал, перенервничал из-за денег. Девятьсот тысяч мы тогда уже потратили.
А он, оказывается, не оговорился. Он просто уже тогда знал, что дети у него будут. Но не от меня.
Они пришли в субботу в одиннадцать утра.
Я специально не прибиралась. Пусть посмотрит на раковину с посудой. Пусть увидит, что без него тут никто не стирает рубашки и не гладит воротнички.
Алина оказалась маленькой, худенькой. Живот у неё был больше моего – значит, срок раньше. Месяцев шесть, наверное. Длинные нарощенные ресницы. Яркие ногти. Она вошла за Игорем и встала в коридоре, прижимая сумочку к груди, как щит.
– Проходите, – сказала я спокойно. – Чаю?
Алина вздрогнула. Посмотрела на Игоря. Тот отвёл глаза.
– Мы быстро, – буркнул он. – Я только вещи заберу.
– Нет уж. Чаю. Раз пришли в мой дом – будьте любезны.
Я поставила чайник. Достала три чашки. Ту, из которой он пил восемь лет – синюю с отколотым краем – поставила перед ним. Алине – белую, праздничную. Себе – обычную.
Села напротив. Живот у меня ещё маленький, но я положила руку так, чтобы было видно.
– Сколько тебе? – спросила я у неё.
– Д-двадцать четыре.
– А мне тридцать восемь. Ровно на четырнадцать больше. – Я отхлебнула чай. – А ему сорок два. Тоже знаешь?
– Знаю.
– Игорь, ты ей рассказал про ЭКО?
Он поперхнулся.
– Вероника, это лишнее…
– Почему лишнее? Мы же теперь одна семья, считай. – Я улыбнулась Алине. – Три попытки. Первая – в две тысячи двадцать первом. Вторая – через год. Третья – в двадцать четвёртом. Знаешь, сколько стоит одна попытка? Триста тысяч. Девятьсот тысяч. Мои. С моей зарплаты бухгалтера.
Алина побледнела. Посмотрела на Игоря.
– Ты говорил, что она не хотела детей…
Вот оно. Ружьё выстрелило раньше, чем я думала.
– Не хотела? – я засмеялась. Впервые за неделю. – Девочка, я три года колола себе гормоны в живот. У меня от них щитовидка полетела. А он, – я кивнула на Игоря, – он говорил, что "не хочет детей от меня". От МЕНЯ. Теперь понимаешь, в чём разница?
Игорь встал.
– Всё, хватит. Я забираю вещи и мы уходим.
– Забирай. Коробки в прихожей. Я собрала ещё вчера.
Он ушёл в комнату. Мы остались вдвоём с Алиной. Она смотрела в свою чашку. Руки дрожали.
– Я не знала, – прошептала она.
– Теперь знаешь.
– Вероника… я думала, у вас… он говорил, что вы уже два года спите в разных комнатах. Что вы договорились разойтись, но не разводитесь из-за квартиры.
Я хмыкнула.
– Спали мы в одной кровати. Две недели назад он ко мне ночью в эту самую кровать лез. Я сказала – не хочу, плохо себя чувствую, токсикоз. Он обиделся. Ушёл спать на диван.
Алина побелела ещё сильнее.
– Две недели назад?
– Двенадцатое число. Я точно помню – у меня был приём у гинеколога днём, мне УЗИ делали.
Она отставила чашку. Руки уже не дрожали – тряслись.
– Вероника, я не могу… мне плохо…
– Воды дать?
– Да. Пожалуйста.
Я принесла ей стакан. Она выпила залпом. Посмотрела на меня снизу вверх – сидела на табурете, я стояла у раковины.
– Почему ты мне всё это рассказываешь? Зачем?
Я подумала прежде, чем ответить.
– Затем, что когда-то я сама не знала. И если бы мне кто-то тогда, восемь лет назад, рассказал, какой он – я бы, наверное, развернулась. Я не знаю, жалею я или нет. Но у тебя есть шанс узнать раньше, чем у меня был.
– Мне некуда идти, – тихо сказала она. – Я с области. Квартиру снимаю, мы с ним вдвоём. Я ушла с работы на восьмом месяце. У меня только он.
– У тебя есть ты. И ребёнок. Всё остальное – приложится.
Он вынес три пакета. Одежда, документы, его коллекция часов. В коридоре остановился.
– Я буду помогать ребёнку.
– Не надо.
– Что значит – не надо?
– Значит – не надо. Алименты через суд. Всё остальное – не надо. Дверь не открою.
Они ушли. Я закрыла за ними и прислонилась лбом к двери. Живот тянуло. Внутри шевельнулось – впервые. Я положила ладонь. И сказала вслух:
– Ничего. Мы справимся.
Тем же вечером позвонила маме. Она приехала через два часа – с сумкой, будто готова была жить у меня до родов. Мы поужинали пирогами. Мама плакала. Я – нет.
Но я знала – это не конец. У нас с Алиной сроки близко. Роддом один на район.
Роды начались на две недели раньше.
Скорая приехала быстро. В приёмном отделении мне дали направление в палату номер семь. Я шла по коридору, держась за стену, и думала только об одном – лишь бы успеть, лишь бы с ребёнком всё было хорошо.
Открыла дверь палаты.
На второй кровати сидела Алина.
Она повернула голову. Увидела меня. И закрыла лицо руками.
Я застыла в дверях с сумкой. Медсестра сзади подтолкнула:
– Проходите, проходите, ваша койка у окна.
– Я… может, в другую палату?
– Женщина, все занято. У нас эпидемия, половина отделения закрыта. Проходите.
Я вошла. Положила сумку на тумбочку. Села на кровать. Между нами было метра два. Два метра и восемь лет моего брака.
– Вероника, – тихо сказала Алина. – Я попрошу, меня переведут.
– Не надо. Я тоже попрошу. Потом. Сейчас сил нет.
Мы замолчали. За окном темнело. У неё на тумбочке стоял телефон. Мой лежал в сумке – я боялась посмотреть, звонил ли Игорь.
Пришла санитарка, замерила давление. У Алины было высокое – сто сорок на девяносто. Санитарка поцокала языком:
– Нервничать вам нельзя, милочка. Ребёночку вредно.
Ушла. Алина легла на бок, лицом к стене. Я видела, как трясутся её плечи.
Я лежала и думала. Вот лежит девочка, которой рожать со дня на день. Она одна. Игорь, по моим данным, сейчас на смене – он всегда работал по субботам. А может, и не на смене. Может, просто сказал ей, что на смене.
Мне было её не жалко. И жалко одновременно. Это странное чувство – когда внутри тебя сидит и обида, и какое-то бабское понимание того, что она такая же дура, какой была я восемь лет назад.
Около двенадцати ночи я не выдержала.
– Алина.
Она не повернулась.
– Алина, сядь. Поговорим.
Она села. Лицо опухшее от слёз.
– Он тебе хоть раз звонил за сегодня?
– Нет.
– Ты ему писала, что в роддоме?
– Два раза. Он не ответил.
– Ясно.
Я встала, подошла, села на край её кровати. Она отшатнулась.
– Не бойся, бить не буду. Я тебе сейчас расскажу одну вещь. А ты решай сама, что с ней делать. Договорились?
Она кивнула.
– За полгода, что я беременна, он позвонил мне два раза. В первый раз – чтобы сказать, что подаёт на развод. Во второй – чтобы спросить, не передумала ли я по поводу алиментов. Денег он мне не дал ни рубля. Ни на анализы, ни на витамины, ни на коляску. Ничего.
Алина молчала.
– Теперь скажи мне, девочка. Ты правда думаешь, что с тобой он будет другим?
– Он говорит, что любит…
– Он мне тоже говорил восемь лет. Особенно когда я деньги на ЭКО несла.
Она закрыла лицо руками. И вдруг – завыла. Тихо, по-бабьи, качаясь вперёд-назад. Я сидела рядом и не знала, что делать. Потом положила руку ей на плечо.
– Тише. Тише. Ребёнку вредно.
– Я дура, – шептала она. – Я такая дура…
– Не дура. Просто молодая. Это пройдёт.
Мы сидели так долго. Она потихоньку успокоилась, всхлипывала уже реже. Я смотрела в тёмное окно – за стеклом в роддомовском парке качались на ветру голые осенние деревья.
– Можно я спрошу? – сказала Алина.
– Спрашивай.
– А как он тебе сказал? Ну… что уходит.
Я усмехнулась.
– Я тесто месила. На пироги. Он зашёл на кухню и сказал: "Вероника, нам надо поговорить". А потом – что уходит. К тебе. Что ты беременна. Я даже ложку уронила в миску.
– Господи.
– Он тебе-то как объяснял? Про меня.
Алина замялась.
– Он говорил… что вы уже давно не живёте как муж и жена. Что у вас просто договорённость. Что ты сама не хотела детей, карьеру строила. Что тебе важнее работа.
– Карьеру? – я засмеялась в голос, потом спохватилась, что разбужу кого-нибудь в соседней палате. – Девочка, я бухгалтер в управляющей компании. Семнадцать лет на одной должности. Какая карьера? Я три ЭКО сделала, колола себе гормоны в живот по расписанию, от которого щитовидка полетела. Какая, к чёрту, карьера.
– А он говорил, что ты от него отдалилась. Что ты холодная стала.
– Я стала холодная? – я покачала головой. – Алина, я три года после каждой неудачной попытки запиралась в ванной и выла. А он в это время пил пиво на кухне и смотрел футбол. Это я холодная?
Она молчала.
– И знаешь, что самое смешное? Когда у меня была вторая попытка, я спросила его – может, возьмём ребёнка из детдома? Если уж так сложно своего. Знаешь, что он ответил? "Вероника, я чужих воспитывать не буду". А теперь, – я кивнула на её живот, – воспитывает.
– Он… он тебе хоть раз изменял до меня?
Я задумалась.
– Не знаю. Честно – не знаю. Была одна история три года назад, я тогда поверила, что показалось. Духи чужие на куртке. Он сказал – в лифте с соседкой ехал. Я поверила.
Алина заплакала снова – тихо, безнадёжно.
– Сколько вы с ним? – спросила я.
– Почти два года.
Два года. Значит, та история с духами была – она. Маленькая, с яркими ногтями. Я мысленно посчитала: ей тогда было двадцать два. Господи, совсем девчонка.
– Алина, а где он сейчас?
– Сказал, что на смене. Он в охране работает.
– В субботу в одиннадцать ночи – на смене?
Она посмотрела на меня. И я увидела в её глазах то, что видела в своих полгода назад. Первое сомнение. Первая трещина в том образе, который она себе нарисовала.
– У него вторая смена обычно до двенадцати, – тихо сказала она. – А потом…
– А потом он, наверное, едет домой. К себе. То есть к тебе. То есть куда-то.
Она молчала долго. Потом сказала:
– Вероника, а ты правда ко мне без ненависти?
Я подумала.
– Ненависть есть. Немного. Но не к тебе, а к нему. Ты просто… попалась. Как я попалась восемь лет назад, когда он за мной ухаживал. Он умеет. Цветочки, стишки, "ты единственная". Знаю.
Она кивнула.
– Он мне стихи писал. На салфетках в кафе.
– Мне тоже. Сохранились где-то в коробке.
Мы посмотрели друг на друга и вдруг обе – засмеялись. Тихо, горько, сквозь слёзы. Одинаковые стихи на салфетках. Одинаковые "ты единственная". Одинаковый мужчина.
Пришла ночная медсестра, зашикала, уложила нас по кроватям. Я заснула быстро – от усталости.
А утром началось.
Схватки у меня пошли в шесть утра.
У Алины – в семь.
Нас обеих увели в родблок. Разные палаты, разные акушерки. Я слышала, как она кричала через стенку. Я сама кричала.
В десять пятнадцать я родила дочь. Три двести, пятьдесят два сантиметра. Здоровая. Меня переложили на каталку, дали подержать её – тёплый, мокрый, морщинистый комочек. Я заплакала. Впервые – от счастья.
В половине двенадцатого родила Алина. Мальчика. Я услышала от акушерки, когда меня везли обратно в палату.
В палате нас снова оказалось двое. Обе – измождённые, обе – с детьми на груди. Она посмотрела на меня через проход. Я – на неё.
– Поздравляю, – сказала я.
– И тебя.
Мы замолчали. Кормили. Потом спали. Потом снова кормили. К вечеру в коридоре послышались шаги. Мужские.
Дверь открылась. На пороге стоял Игорь. В новой кожаной куртке – той самой, которую она ему подарила. В руках – два букета. Одинаковых. Белые розы.
Он застыл, увидев нас обеих.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня нет ничего. Ни злости, ни обиды, ни боли. Пустота. Как будто всё, что я чувствовала к нему восемь лет, кто-то взял и вынул.
Алина смотрела на него по-другому. С ужасом.
– Ты… ты принёс два букета? – спросила она тихо.
– Я… я не знал, как…
– Ты не знал, кого первой поздравить, – закончила я за него. – Понятно.
Он шагнул к ней. Протянул один букет.
Она не взяла.
Он шагнул ко мне. Протянул второй.
Я посмотрела на розы. Посмотрела на него. Посмотрела на свою дочь, которая спала у меня на груди.
И встала. Медленно, держась за спинку кровати – после родов было больно. Взяла с тумбочки сумку. Завернула малышку в одеяло.
– Ты куда? – растерялся Игорь.
– Домой. Напишу заявление, меня отпустят под расписку. Дочь здорова, я тоже. – Я повернулась к Алине. – Телефон мой у тебя есть. Если понадобится помощь – звони. Не ради него. Ради мальчика.
Алина кивнула. Беззвучно.
Я прошла мимо Игоря. Он стоял с двумя букетами – один в каждой руке. Как продавец на рынке.
– Вероника, подожди, давай поговорим…
– Нам не о чем говорить. Разбирайся с ней. Это теперь твоя семья.
Я вышла из палаты. В коридоре меня догнала медсестра – кричала, что нельзя, что надо лежать ещё двое суток. Я подписала все бумаги, какие она мне дала. Отказ от госпитализации, претензий не имею, под свою ответственность.
Такси ждало у подъезда роддома. Мама сидела на заднем сиденье с детским креслом. Я села рядом с дочкой. Поехали.
Всю дорогу я думала только об одном – правильно ли я сделала, что всё рассказала Алине? Она могла запаниковать. Роды могли пойти плохо. А ей всего двадцать четыре.
Но она имела право знать. Как я имела право знать восемь лет назад – что он за человек.
Прошло три месяца.
Алина ушла от Игоря на второй неделе после роддома. Сняла квартиру, живёт с мамой, которая приехала из области. Мальчика назвала Артёмом.
Игорь звонил мне сначала каждый день. Потом раз в неделю. Потом – когда понял, что я не отвечаю, – перестал. Через общих знакомых передал, что "готов всё начать сначала". Я передала в ответ одно слово: "Нет".
Алименты он платит. Через суд. Восемь тысяч в месяц – с его официальной зарплаты. На памперсы хватает.
Алина написала мне первый раз через месяц. Короткое сообщение: "Спасибо, что сказала правду. Без тебя я бы ещё год мучилась". Я ответила: "Береги себя и сына". С тех пор раз в месяц она присылает фото Артёма. Я отправляю ей фото своей Сонечки.
Мы не подруги. И не враги. Мы – две женщины, которых один и тот же мужчина обманул по-разному.
Мама говорит, что я сошла с ума. Что нельзя общаться с новой любовью мужа, даже бывшего. Что я должна была в роддоме выгнать её из палаты – кричать, скандалить, добиваться перевода. Что я должна была ей там, в палате, устроить цирк с конями, чтобы она запомнила на всю жизнь.
А подруга говорит наоборот – что я молодец, что рассказала ей всё. Что иначе девочка бы ещё годы своей молодости положила на эту тряпку.
Соседка сверху – та вообще считает, что я жестокая. "Беременная девочка, в роддоме, накануне родов – а ты ей такое вывалила. Могла бы молчать, могла бы потом сказать".
Я не знаю, кто из них прав.
Я смотрю на Сонечку, которая спит в кроватке рядом с моей кроватью. Ей полгода. У неё мои глаза и подбородок Игоря – иногда я смотрю и морщусь. Но это пройдёт. Подбородок будет только её.
А я буду думать ещё долго.
Правильно я сделала, что рассказала Алине всё тогда, в роддоме? Или жестоко поступила с девчонкой, которой самой рожать через несколько часов? Стоило молчать до выписки – или она имела право знать, с кем связала жизнь?