Последние дни 1917 года тянулись медленно, как застывшая смола. Снег валил густыми хлопьями, укрывая станицу белым саваном. В хатах горели свечи, люди готовились встретить Новый год — тихо, без прежнего размаха, без песен и плясок. Не до того было. Война, смута, голод — всё это давило, не давало вздохнуть полной грудью. Но дети есть дети. Гришка бегал по двору, лепил снежную бабу, радовался морозу. Машутка помогала матери печь пироги — из той муки, что ещё оставалась с осени. Ванька, маленький, лежал в люльке, таращил глазёнки, и Матрёна, глядя на него, забывала о тревогах.
Иван Степанович сидел у окна, смотрел на снег, молчал. Он думал о том, что год уходит, а что принесёт новый — неизвестно. Может, мир. Может, война. Может, ещё что похуже. Он знал: в такие времена нужно держаться вместе, не раскисать, не падать духом. А дух падал. Казаки, которые ещё вчера были братьями, сегодня смотрели друг на друга волками. Кто за белых, кто за красных, кто за себя. Станица раскалывалась.
Евграф в эти дни был тише обычного. Он помогал по хозяйству, возился с детьми, но в глазах его по-прежнему стояла та глухая, далёкая боль, которую Матрёна не могла вылечить. Она пробовала говорить с ним, но он отмалчивался. И только когда Ванька начинал плакать, Евграф подходил к люльке, брал сына на руки и качал, напевая что-то бессловесное, древнее, казачье. Матрёна слушала и чувствовала, как что-то в ней переворачивается.
В канун Нового года, по старому обычаю, собрались у правления. Народу было немного — кто боялся, кто не хотел, кто просто не мог. Отец Николай отслужил молебен, пожелал мира, добра, благополучия. Люди расходились молча, неся в душах тяжёлый груз надежды и страха.
Дома Матрёна накрыла стол. Небогато — щи, каша, пироги с капустой, компот из сушёных ягод. Но дети были рады. Гришка уминал за обе щеки, Машутка дула на горячую кашу, Ванька спал в своей люльке, и в доме было тепло, уютно, почти спокойно.
Иван Степанович поднял чарку.
— За то, чтобы год этот стал последним лихим, — сказал он. — Чтобы дальше пошло на лад.
— Дай Бог, — ответила Матрёна.
Евграф молчал. Но когда все выпили, он взял чарку, налил ещё, поднял.
— За тех, кто не вернулся, — сказал он. — И за тех, кто вернулся, но не весь.
Матрёна перекрестилась.
После ужина, когда дети уснули, а Иван Степанович ушёл в свою половину, Матрёна и Евграф сидели у печки, смотрели на огонь.
— Ты помнишь, как мы познакомились? — спросила она.
Он помолчал, потом ответил:
— Помню. На ярмарке. Ты продавала подсолнухи.
— А ты купил у меня целую корзину, — улыбнулась она. — И сказал: «Теперь ты моя».
— Сказал, — кивнул он. — И ты стала.
— А ты стал моим.
Он взял её за руку. Молчал. Но это молчание было другим — не тем, от которого она плакала по ночам. Это было молчание человека, который помнит. Который чувствует. Который ещё жив.
— Я боялся, что ты не вернёшься, — прошептала Матрёна.
— Я тоже боялся, — ответил он. — Что не вернусь к вам.
— А теперь? — спросила она.
— Теперь я здесь, — сказал он. — И никуда не уйду.
Она прижалась к нему, и они долго сидели молча, слушая, как потрескивают дрова в печке, как за окном скрипит снег, как тихо дышат дети в соседней комнате.
В ту ночь Матрёна спала спокойно. Впервые за долгое время.
Утром, первого января 1918 года, она проснулась оттого, что за окном пели птицы. Морозный день вступал в свои права. Солнце светило ярко, снег искрился, и станица лежала белая, чистая, будто и не было войны, будто и не было потерь, будто всё ещё можно было начать сначала.
Она вышла на крыльцо. Евграф стоял у колодца, набирал воду. Увидел её, улыбнулся — впервые за долгое время не той чужой, далёкой улыбкой, а своей, прежней, тёплой.
— С Новым годом, — сказал он.
— С Новым годом, — ответила она.
Она подошла, взяла его за руку. Им не нужно было больше слов.
1918 год начинался. Что он принесёт — никто не знал. Но они были вместе. А вместе — не страшно.
Январь 1918 года выдался морозным и ветреным. Снег мело так, что за околицей не видно было ни зги. Люди сидели по домам, грелись у печек, пересказывали слухи, которые ползли по станице быстрее, чем огонь по сухой траве. Говорили, что большевики взяли власть в Петрограде, что красные отряды идут на Кубань, что казакам придётся выбирать — с кем они. Старики качали головами, вспоминали, как при царе было спокойно, как знали, кому служить, кого бояться, на кого надеяться. Молодые молчали. Они не знали, что думать.
Матрёна слушала эти разговоры и чувствовала, как страх заползает в душу. Она боялась не за себя — за детей, за мужа, за свёкра. Она боялась, что всё, что они построили, рухнет. Что хату отберут, что скотину заберут, что Евграфа могут снова забрать на войну — только теперь уже не с немцами, а со своими.
Евграф после Нового года стал немного спокойнее. Он помогал по хозяйству, возился с детьми, даже начал заговаривать с соседями — не подолгу, не о главном, но всё же. Матрёна видела, как он понемногу возвращается к жизни, и радовалась. Но в глубине души она знала: эта хрупкая тишина может рухнуть в любой момент.
В середине января в станицу приехали казаки из соседней станицы. Они были на взводе, злые, возбуждённые. Рассказывали, что красные уже под Екатеринодаром, что белые собирают силы, что скоро начнутся бои. Иван Степанович слушал, хмурился, потом сказал:
— Надо готовиться.
— К чему? — спросила Матрёна.
— Ко всему, — ответил он.
Евграф молчал. Но когда вечером они остались одни, он сказал:
— Если что, я спрячу вас в лесу. Я знаю место.
— Не надо, — ответила Матрёна. — Всё обойдётся.
Он не спорил, но она видела, что он не верит.
В конце января в станицу пришли первые беженцы. Из городов, из сёл, где уже хозяйничали красные. Оборванные, голодные, напуганные. Они рассказывали, что у них отобрали всё, что мужиков забрали в красную армию, что баб насилуют, что детей убивают. Матрёна слушала и холодела. Она не хотела верить, но верила.
— Это война, — сказал Иван Степанович. — Гражданская. Свои против своих.
— А мы? — спросила Матрёна. — Мы с кем?
— Мы с теми, кто не трогает, — ответил старик. — Но долго так не будет.
В феврале станица зажила своей жизнью. Мужики начали прятать оружие, бабы закапывали в землю припасы. Казаки, которые были за белых, тайно уходили в отряды. Те, кто был за красных, ждали сигнала. Станица раскалывалась.
Евграф никуда не уходил. Он сидел дома, и Матрёна молилась, чтобы его не забрали. Она знала, что он не выдержит второй войны. Что он сломается. Что потеряет себя окончательно.
Однажды, в конце февраля, в дверь постучали. Матрёна открыла — на пороге стоял сосед, Фёдор, с перевязанной рукой.
— Пустите, — попросил он. — Раненый.
Он рассказал, что был в белом отряде, что их разбили, что он чудом выжил. Просил спрятать. Матрёна посмотрела на Евграфа. Тот молчал, потом кивнул.
— Проходи, — сказал он.
Фёдор остался на несколько дней. Лежал в подполе, пока рана не затянулась. Матрёна носила ему еду, воду, меняла повязки. Евграф не говорил ни слова. Но когда Фёдор уходил, он сказал:
— Если бы меня спросили, я бы тоже помог.
— Я знаю, — ответила Матрёна.
В марте, когда снег начал таять и потекли ручьи, в станицу пришли красные. Отряд матросов из Петрограда, вооружённых, злых, уверенных в своей правоте. Они заняли правление, установили свои порядки, начали реквизиции. Казаки молчали, но злость копилась.
Матрёна боялась. Она боялась, что в их хату ворвутся, что заберут последнее. Но пока их не трогали. Евграф сидел дома, и она радовалась этому.
В апреле, когда уже запахло весной и степь покрылась зелёной травой, в станицу пришли белые. Казачий отряд, который пробивался с Дона. Они выбили красных, но ненадолго. Бои шли уже не где-то далеко, а рядом, за соседними станицами, за лесом, за рекой.
Иван Степанович сказал:
— Я ухожу с белыми.
— Отец, — начала Матрёна.
— Молчи, — перебил он. — Я решил.
Он собрал вещи, простился с внуками, с сыном, с невесткой. Обнял Матрёну, поцеловал в лоб.
— Береги их, — сказал он.
— Берегу, — ответила она.
Он ушёл. Матрёна смотрела ему вслед, и сердце её сжималось. Она знала, что может не увидеть его больше.
В мае, когда зацвели сады, в станицу пришла весть: Иван Степанович погиб в бою. Похоронили его где-то в степи, без креста, без отпевания.
Матрёна плакала. Евграф молчал. Он сидел на крыльце, курил, смотрел на степь, и Матрёна видела, как слёзы текут по его щекам. Но он не вытирал их, не прятал. Просто сидел и плакал.
В ту ночь она подошла к нему, села рядом, взяла за руку.
— Ты не один, — сказала она.
— Знаю, — ответил он.
Они сидели молча, глядя на звёзды.
Война продолжалась. Но они были вместе.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :