В первых числах мая Алина приехала к родителям Дениса на длинные выходные. Почти на три дня, с ночёвкой и с надеждой, что наконец-то получше узнает его семью, а заодно и его самого с новой стороны.
Денис долго уговаривал: «Поехали, мама стол накроет. Ты ж ещё не видела наш дом, там баня, сад, красота».
И Алина сдалась, хотя внутренний голос шептал что-то невнятное и тревожное.
Дом у родителей Дениса оказался большим, даже слишком. Кирпичная коробка с пристроенной верандой, где пахло старой древесиной. Мать, Тамара Ивановна, женщина лет пятидесяти пяти, встретила их с улыбкой. «Проходите, проходите, голодные небось с дороги. А я как раз плов сварила».
Денис чмокнул мать в щёку, бросил сумку в коридоре и ушёл в комнату к отцу, где работал телевизор на полную громкость. Шёл какой-то футбольный матч, и Виктор Петрович, крупный мужчина с брюшком и красноватым лицом, не счёл нужным убавить звук при гостях.
И понеслось.
Тамара Ивановна, как заведённая, крутилась у плиты с раннего утра субботы. На столе появилось всё: горячее — мясо с картошкой в горшочках, холодное — три вида салатов, нарезки, соленья собственного засола, холодец, пирожки с капустой и с яйцом, компот из сухофруктов.
Алина попыталась предложить помощь сразу же, как только они позавтракали — ну, просто убрать тарелки со стола, загрузить посудомойку, — но Тамара Ивановна отмахнулась: «Отдыхай, ты гостья, чего ты, я сама».
Но к обеду масштаб стал пугающим. Денис с отцом сидели в зале, пили пиво, смотрели уже не футбол, а какой-то боевик, и периодически покрикивали: «Мам, а солёных огурцов бы ещё!» или «Тамара, мясо принеси!».
Тамара Ивановна металась от плиты к холодильнику, от холодильника к столу.
Алина вышла на кухню уже после того, как весь обед был съеден, и гора посуды возвышалась над раковиной. Она взялась за губку, но Тамара Ивановна снова мягко оттеснила её локтем: «Не надо, не надо, доченька, иди отдыхай, я быстренько управлюсь». И Алина послушно вернулась в комнату, где Денис что-то листал в телефоне, лёжа на диване.
Вечером в субботу должно было быть ещё больше гостей — приедут тётя с дядей, двоюродный брат с женой. Тамара Ивановна готовила с утра и до обеда, и Алине казалось, что она ни разу не присела. Денис за это время успел сходить в гараж, что-то там поковырять с отцом, потом принять душ, потом снова лечь на диван. Он даже не спросил у матери, нужна ли помощь. Вообще ни разу.
И вот наступил вечер, когда Алина взбесилась по-настоящему.
Гости разъехались около одиннадцати. Все тарелки, стаканы, вилки, ножи, салатники, соусники, горшочки, тарелки для хлеба, блюдца для пирожков — всё это громоздилось в кухне, занимая всё свободное пространство. Тамара Ивановна стояла у раковины, натирая губкой сковороду, и у неё слегка дрожали пальцы. Алина как раз вышла из туалета и направилась было к ней, чтобы наконец-то помочь и перемыть эту гору, несмотря на протесты.
И тут из-за её спины раздался голос Дениса — спокойный, даже ленивый, будто он просил принести пульт от телевизора:
— Алин, ну иди помоги маме убрать.
Она замерла. Повернулась медленно, потому что в голове что-то щёлкнуло, как курок.
Денис стоял в дверях кухни, опираясь плечом о косяк, и смотрел на неё с лёгким недоумением — ну, чего ты встала, сделай что надо.
— А ты что будешь делать? — прошипела Алина.
Денис удивился искренне. Он даже бровь приподнял, как будто она спросила его, не хочет ли он слетать на Луну.
— Я в комнату пойду, — сказал он таким тоном, будто это было очевидно, как дважды два. — Устал сегодня.
— Устал? — Алина сложила руки на груди. — Ты чем, интересно, устал? Пока твоя мама с шести утра на ногах, ты на диване пролежал и в гараже отверткой покрутил. И теперь ты идёшь в комнату отдыхать, а я должна идти мыть посуду?
Денис моргнул. На его лице появилась смесь снисходительности и недоумения.
— Ну ты же девушка, — сказал он, пожав плечами. — Это женское дело. Иди помоги, чего ты начинаешь?
Алина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она сделала шаг к нему, и Денис инстинктивно отступил. Видимо, что-то в её глазах ему не понравилось.
— Женское дело, — повторила она, чеканя каждое слово. — То есть ты, мужик, сейчас пойдёшь отдыхать, а я должна вкалывать? Слушай, Денис, ты вообще слышишь себя?
— Да ладно тебе, — он махнул рукой, уже начиная раздражаться. — Не нагнетай. Я же не прошу тебя физически работать. Просто помоги маме, она одна не справится.
— А ты чем не помощник? — Алина повысила голос. — У тебя руки откуда растут? Из плеч? Или из другого места? Ты можешь взять тряпку и вытереть стол? Можешь загрузить посудомойку? Или у тебя что-то отвалится?
— Ты чего орёшь? — Денис оглянулся на дверь. — Люди отдыхают уже. И вообще, прекрати. У нас в семье так принято. Мама всегда готовит и убирает. Папа работает, он устаёт.
— А твоя мама, по-твоему, не работает? — Алина даже засмеялась. — Она, между прочим, работает в школе, потом домой приходит и ещё и на вас горбатится. А твой папа что? Руль покрутил — и сразу король?
Денис нахмурился. Он не привык к таким разговорам. В его мире женщины спорили о том, какой салат лучше поставить на стол, а не о распределении домашнего труда.
— Не трогай папу, — сказал он глухо. — Он добытчик. Он дом построил, машину купил.
— А мама что? — Алина шагнула к нему. — Мама вас выкормила и вложила вам в головы, что вы пуп земли. И теперь ты мне такой же бред несёшь. Слушай, Денис, ты вообще жениться на мне собирался? Жить вместе предлагал? Ты представляешь, как будет выглядеть наша совместная жизнь? Ты придёшь с работы, ляжешь на диван, а я, как твоя мама, буду тебе мясо разогревать и посуду за тобой мыть?
— А что в этом такого? — Денис искренне не понимал. — Ну, нормально же. Мои родители столько лет прожили, и всё хорошо.
— И всё хорошо? — Алина оглянулась на кухню, где всё ещё стояла Тамара Ивановна, которая делала вид, что не слышит их ссоры, но спина у неё была напряжена как струна. — Ты видишь свою мать? Она выглядит счастливой? Она вообще когда-нибудь отдыхала? У неё руки красные от моющих средств, она даже к гостям выходила только чтобы на стол поставить и снова уйти. Это ты называешь «всё хорошо»?
— Ты слишком много себе позволяешь, — Денис перешёл на отстранённый тон, который Алина раньше у него никогда не замечала. — Не тебе судить мою семью.
— А ты не позволяй себе указывать мне, кому и когда помогать, — отрезала Алина. — Я и сама хотела маме помочь. Но после того, как ты сказал «иди помоги» таким тоном, будто я твоя прислуга, — нет. Иди сам и помогай.
Она развернулась и ушла в комнату, оставив Дениса стоять в дверях кухни с открытым ртом. Тамара Ивановна наконец обернулась, посмотрела на сына, потом на дверь, за которой скрылась Алина, и ничего не сказала. Только взяла следующую сковороду.
Денис простоял так с полминуты, потом хмыкнул и ушёл в зал к отцу, где уже слышалось посапывание Виктора Петровича, задремавшего перед экраном.
Наутро Алина проснулась с тяжёлой головой и смутным ощущением, что она вчера, возможно, погорячилась. Она вышла на кухню, где Тамара Ивановна гремела кастрюлями — завтрак готовила. Денис ещё спал. Виктор Петрович пил чай с печеньем и смотрел в окно.
— Доброе утро, — сказала Алина как можно мягче.
Тамара Ивановна ответила суховатым «доброе» и отвернулась к плите. Обычно она предлагала «садись, доченька, сейчас яичницу сделаю», но сегодня такого не случилось. Алина сама взяла кружку, налила чай, села за стол напротив Виктора Петровича. Тот не поднял на неё глаз, только подвинул поближе сахарницу, как будто машинально.
Прошло около часа. Денис наконец проснулся, прошлёпал в душ, потом вышел в кухню с влажными волосами и сонным лицом. Он был в домашних штанах и футболке, и вид у него был такой, будто он ожидал, что завтрак уже на столе и кофе налит.
— Чего есть-то? — спросил он, открывая холодильник.
Тамара Ивановна тут же встрепенулась, как будто внутри неё нажали кнопку:
— Денис, там мясо вчерашнее осталось, я сейчас подогрею, рис ещё тёплый, я только что сварила, салаты в холодильнике, на нижней полке, и компот есть, холодненький.
Алина сидела с чашкой чая и смотрела на эту сцену. Денис не сказал «спасибо», не сказал «я сам», он просто кивнул и сел за стол, ожидая, что еда перед ним материализуется.
— Иди подогрей ему мяса, — обратилась Тамара Ивановна к Алине, и голос у неё был такой естественный, будто она просила передать соль. — Рис тёплый, только выложи, салаты достань...
Алина медленно поставила кружку на стол. Она посмотрела на Тамару Ивановну, потом на Дениса, который уже взял в руки телефон, не обращая ни на что внимания.
— Нет, — сказала Алина спокойно, но твёрдо.
Тамара Ивановна замерла с половником в руке. Она обернулась и уставилась на Алину глазами, которые стали вдруг круглыми, как у совы, — будто Алина только что сказала, что собирается поджечь дом.
— Что? — переспросила Тамара Ивановна, хотя прекрасно всё слышала.
— Говорю, нет, — повторила Алина, не повышая голоса. — Денис не маленький. Ему двадцать пять лет. Он сам может подогреть себе мясо, наложить рис и достать салаты. Или вы считаете, что у него руки из другого места растут?
Тамара Ивановна положила половник, вытерла руки о фартук и повернулась к Алине всем телом. Поза у неё была одновременно оборонительная и наступательная.
— Как тебе не стыдно, — сказала она тихо, но с таким градусом возмущения, что в этом «не стыдно» было больше силы, чем в крике. — Он устал, намотался за вчерашний день, бедненький, а ты такая... Девушка должна заботиться о мужчине. Это женское счастье — накормить, обогреть.
— А его счастье — лежать на диване и ждать, пока ему принесут? — Алина даже не улыбнулась. — Тамара Ивановна, я вас уважаю, вы прекрасная хозяйка, но то, что вы делаете со своим сыном, — это медвежья услуга. Вы растите инфантила, который в двадцать пять не может себе еду разогреть. И вы хотите, чтобы я была такой же? Чтобы я бросила свою работу, свои интересы и только и делала, что пылинки с него сдувала?
— Никто не просит бросать работу, — начала Тамара Ивановна, но Алина её перебила:
— А что вы просите? Вчера я должна была посуду мыть за всей вашей компанией, потому что «девушка, иди помоги». Сегодня я должна ему мясо разогревать, потому что «он устал». А завтра что? Стирать его носки? Гладить его рубашки? Стоять у плиты три часа, пока он с друзьями пиво пьёт?
— Обычные семейные дела, — Тамара Ивановна поджала губы. — Ничего сверхъестественного. Все так живут.
— Все? — Алина поднялась из-за стола. — Моя мама, например, не так живёт. Мой отец сам себе завтрак делает, потому что он взрослый человек. И посуду они моют по очереди. И живут они вместе тридцать лет, и никто никого не считает прислугой.
Тамара Ивановна открыла рот, чтобы что-то ответить, но тут в разговор вмешался Денис. Он не поднимал головы от телефона, но голос у него был такой, будто он комментировал погоду:
— Ну и зачем ты на маму наезжаешь? Она же ничего плохого не сказала. Просто попросила помочь. Ты быстрей бы уже всё сделала, чем языком молоть.
Алина повернулась к нему. Она смотрела на его склонённую голову, на пальцы, скользящие по экрану, на расслабленную позу человека, который ни за что в этой жизни не отвечает, — и чувствовала огромное разочарование.
— Знаешь что, Денис, — сказала она. — Я уезжаю.
Он поднял глаза. На лице его было написано недоумение, такое искреннее, что его можно было бы снять на видео, как эталон мужской слепоты.
— Чего? — переспросил он. — С ума сошла? У нас ещё два дня выходных.
— У тебя выходные. У меня, видимо, нет. Потому что если я останусь, я либо кого-нибудь убью, либо скажу что-то, о чём потом пожалею. А я не хочу жалеть.
Она вышла из кухни и начала собирать вещи. Денис пришёл за ней, стоял в дверях и смотрел, как она кидает в сумку косметичку, телефон, зарядку, джинсы.
— Ты чего психанула? — спросил он. — Ну, подумаешь, сказал «помоги маме». Что в этом такого? Ты слишком остро реагируешь. У тебя ПМС, что ли?
— Ах, вот оно что, — Алина застегнула молнию на сумке и выпрямилась. — Если женщина не хочет быть прислугой, у неё обязательно ПМС. Удобное объяснение, да? Можно на любую нормальную реакцию говорить: «Ой, да это у тебя гормоны играют». Ты себя-то слышишь?
— А что не так-то? — Денис развёл руками. — Ну, правда, ты раньше была спокойнее. А тут вдруг на маму накинулась, на меня орёшь. Неужели трудно просто помочь? Я бы и сам помог, если бы не устал.
— Ты никогда бы не помог, — отрезала Алина. — Ты и на миллиметр не оторвал бы задницу от дивана, потому что ты уверен, что это не твоё дело. И дело не в усталости. Дело в том, что у тебя в голове, Денис, вот здесь, — она постучала себя по виску, — записано, что женщина — это обслуживающий персонал. Ты можешь любить маму, можешь быть с ней нежным, но при этом ты считаешь её функцию на этой земле — готовить, мыть, подавать. И меня ты видишь точно так же.
— Да бред, — Денис нахмурился, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Я тебя люблю. Я с тобой жить хотел.
— Жить? — Алина усмехнулась. — Ты хотел, чтобы я жила у тебя и была твоей мамой номер два. Чтобы я стирала, готовила, убирала, а ты приходил с работы и отдыхал. И при этом, конечно, ты бы меня обеспечивал, да? А если бы я работала, то что? Я бы работала, потом бежала домой, готовила тебе ужин, убирала твои носки из-под дивана и ещё должна была быть благодарна, что ты меня терпишь?
— Ты невыносима, когда злишься, — буркнул Денис, отворачиваясь.
— А ты невыносим всегда, когда речь идёт о том, чтобы сделать что-то по дому. Я поняла это только сейчас, когда увидела твою семью. Спасибо тебе за экскурсию. Очень познавательно.
Она вышла из комнаты, прошла через кухню, где Тамара Ивановна всё ещё стояла у плиты. Алина хотела сказать ей что-то вежливое на прощание, что-то вроде «спасибо за гостеприимство», но слова застряли в горле, потому что гостеприимством здесь и не пахло. Было только ожидание, что чужая девочка вольётся в систему и начнёт работать как новый винтик.
— До свидания, Тамара Ивановна, — сказала Алина сухо и вышла на крыльцо.
Она услышала, как Денис что-то говорит матери приглушённо, но с нотками раздражения. А потом голос Тамары Ивановны, успокаивающий, воркующий: «Не переживай, сынок, не нужна тебе такая. Найдётся другая, хорошая, домашняя...»
Алина села в свою машину, завела двигатель и уехала, даже не оглянувшись на дом, который ей так старались показать как образец семейного счастья.
Прошла неделя. Денис не позвонил. Алина тоже не звонила. Она прокручивала в голове ту субботу сотни раз, и каждый раз понимала, что поступила правильно. Лучше разбежаться сейчас, чем через год, когда она уже переехала бы к нему и начала бы медленно, но верно превращаться в ту самую Тамару Ивановну с красными руками и потухшим взглядом. С другой стороны, внутри ныло — обидно, горько, до слёз обидно, потому что чувства-то были. И сильные.
Она рассказала подругам. Те разделились на два лагеря: одни говорили «правильно сделала», другие — «ну, может, он перевоспитывается, мужики же поздно взрослеют, дай ему шанс».
Алина сама себя поймала на мысли, что ищет в интернете статьи вроде «можно ли изменить мужчину» и «как переубедить парня, что домашние дела не женские». И ответы были везде одинаковые: если мужчине двадцать пять, он вырос в такой семье, где отец пальцем не шевелил, а мать всё тащила на себе, и он при этом не видит в этом никакой проблемы, то перевоспитать его может разве что атомная бомба. И то не факт.
На десятый день молчания Алина удалила его номер из телефона. Не заблокировала, просто удалила. Потому что каждую минуту ловила себя на том, что проверяет экран: не написал ли? Потом пересматривала их старые фотографии, потом снова злилась, потом плакала. И в один момент сказала себе: всё. Хватит!
Он не позвонил, потому что уверен, что она должна позвонить первой, извиниться, сказать «прости, я была не права, я помогу твоей маме в следующий раз». И когда эта мысль сформировалась окончательно, стало легче.
Легче, но не совсем. Потому что внутри всё равно жила та самая дурацкая надежда: «А вдруг он понял? Вдруг он пересмотрел свои взгляды? Вдруг он сейчас приедет с цветами и скажет: „Алина, ты была права, я идиот, давай попробуем по-другому“?
Он не приехал.
А через две недели Алина случайно увидела в ленте у общей знакомой фотографию: Денис стоял в какой-то компании, обнимал за плечи другую девушку — милую, улыбчивую, с пучком на голове. И Алина почему-то сразу поняла, что эта будет мыть посуду, готовить мясо и разогревать рис. И никогда не скажет ему «нет».