Этот чужой аппарат сиротливо лежал на самом краю скамейки, под козырьком остановки, куда почти не доставал косой дождь. Самый обычный дешёвый смартфон в потёртом силиконовом чехле с подсолнухами и уродливой трещиной через весь экран. Я устало ждала вечернюю маршрутку после тяжелой смены в аптеке, от пальцев всё ещё пахло хлоргексидином, и в темноте чуть было не поставила на него свой тяжелый рюкзак.
Я разблокировала экран — он даже паролем не был защищён. Ну, думаю, сейчас посмотрю последний вызов, позвоню родственникам растеряши. Открыла журнал звонков, а там пусто. Контакты тоже удалены. Ни «мамы», ни «дома», ни «работы».
По-хорошему, мне следовало просто положить его обратно на промерзшие доски и уехать-таки домой. Но маршрутка безнадёжно опаздывала, за шиворот начинал капать мелкий ноябрьский дождь. И я от скуки машинально ткнула в иконку галереи.
***
На первом же фото я выходила из своего подъезда. Кадр был явно сделан исподтишка, из-за угла дома. На мне моя старая зелёная куртка, а влажные волосы наспех собраны в хвост. Это было ровно три дня назад, в дождливый понедельник.
На втором снимке я стояла на кассе в местном «Магните». Снято со спины, но моё уставшее лицо отчётливо видно в профиль. На шее намотан тот самый бордовый колючий шарф, который когда-то давно связала бабушка. Точно я, никаких сомнений.
На третьем кадре я уже находилась за стеклянной стойкой нашей аптеки, в накрахмаленном белом халате. Снято прямо с улицы, через витрину. Изображение вышло чуть размытым из-за бликов, но крупный бейджик «Есения К.» читался без проблем.
Я быстро пролистала дальше. Двенадцать фотографий. И на всех исключительно я, за последние две недели моей жизни. Последний кадр: я сижу на этой самой облезлой лавочке и жду маршрутку. Вчера вечером. Тот же самый потёртый рюкзак на коленях, те же белые кроссовки.
Пальцы онемели то ли от холода, то ли от липкого страха, и я едва не выронила гаджет в лужу. Огляделась по сторонам. Остановка-то была абсолютно пустой, только ветер гонял мокрую листву по асфальту. Напротив возвышался панельный жилой дом с десятками тёмных окон. За любым из них прямо сейчас мог сидеть какой-нибудь ненормальный с камерой.
К остановке наконец-то со скрипом подъехала моя маршрутка, но я в неё так и не села. Вытерла мокрое от дождя лицо рукавом и открыла мессенджер.
***
Переписка там оказалась всего одна. Контакт был записан просто: «Тётя Люба». Именно туда с этого аппарата уходили все эти жуткие отчёты о моей жизни. Я дрожащими руками пролистала вверх и вчиталась в текстовые ответы.
«Юнона, ну хватит тебе уже прятаться по кустам! Подойди ты к ней наконец!» — писала эта Люба.
«Не могу, Люб, — гласил ответ владельца телефона. — Она же меня прогонит на глазах у всех прохожих. Пусть хоть так посмотрю издалека. Вон, похудела-то как...»
Юнона. Так звали мою маму.
Дома я первым делом закрыла дверь на оба замка и плотно задёрнула шторы на кухне. Налила себе воды, сделала жадный глоток и снова открыла чужую галерею. И только теперь заметила то, что пропустила в панике на улице. На многих снимках в самом углу кадра маячило что-то ярко-оранжевое. А на размытом фото у «Магнита» в кадр случайно попало отражение в стеклянной витрине: пожилая женская фигура в знакомом сером пальто. Женщина крепко прижимала к себе самодельную тканевую сумку с вышитым подсолнухом.
Эту сумку я знала слишком хорошо.
Когда-то давно бабушка сшила две абсолютно одинаковые сумки-шопперы. Оранжевые, с крупным цветком. Одну подарила мне, а вторую маме. Свою-то я порвала и выкинула ещё лет пять назад. А вот мамина осталась у мамы.
Мы с ней не разговаривали долгих четыре года. Даже не после какой-то банальной бытовой ссоры, а после тех рубящих слов, которые уже нельзя просто так забрать обратно. Тогда я выходила замуж за человека, которого мама категорически не приняла: приезжего, без своей квартиры, да ещё и с пятилетним ребёнком от первого брака. Мама тогда встала в дверях и жёстко бросила: «Выбирай: или я, или этот твой голодранец». Ну я и выбрала. Она сухо положила трубку, и с тех пор мы стали абсолютно чужими людьми.
Значит, всё это время она тайно приезжала в мой город. Бродила по моим маршрутам, мерзла под дождём у аптеки, пряталась за чужими спинами в супермаркете и тайком фотографировала меня, лишь бы отправить снимки своей сестре. И сегодня она просто-напросто обронила свой старенький телефон на моей остановке.
***
Мамин номер всё ещё висел в памяти моего мобильного: «Мама» с красным сердечком на конце. Четыре года я не решалась нажать на вызов. Но так и не смогла удалить.
Три долгих гудка.
— Алло, — голос в динамике прозвучал тихо и очень осторожно.
— Мам. Это я.
В трубке повисло тяжёлое молчание. Я слышала только, как она часто и прерывисто дышит.
— Я нашла твой телефон, мам. С подсолнухами на чехле, — выдохнула я и вцепилась в край кухонного стола. — Зачем ты мерзнешь на остановках под дождём?
Она молчала ещё секунд пять. Я уже приготовилась к тому, что она просто трусливо сбросит вызов, как тогда, четыре года назад. Но она не сбросила.
— Я просто хотела знать, что ты в порядке, Есения. Просто увидеть тебя живой, — её голос надломился.
— За четыре года ты могла просто позвонить мне. Как нормальный человек.
— Я не могла! — она тихо заплакала, жалобно шмыгая носом. — Я же тогда наговорила тебе столько ужасного... Как после такого звонить? Я боялась, что ты пошлёшь меня куда подальше. И была бы абсолютно права.
Я слушала её сбивчивое дыхание и вдруг рассмеялась. Глаза моментально защипало от слёз, и вышло это как-то по-дурацки, истерично. Четыре года упрямого молчания, нелепые шпионские фотографии из-за угла, потерянный телефон на мокрой лавочке...
— Ты так сильно похудела, дочка, — шепнула мама. — Ты там совсем мало ешь? Муж твой тебя хоть кормит?
— Мам, ну всё со мной хорошо, — я стёрла солёную каплю со щеки. — Просто на ногах весь день стою, вот и похудела.
Она замолчала. А я вдруг отчётливо услышала на заднем фоне мерное тиканье её старых часов с кукушкой в коридоре. Тех самых, которые папа привёз из командировки, когда мне было всего шесть.
— Я ведь три раза покупала билет на автобус до твоего города, — призналась она. — Доходила до вокзала и три раза сдавала его обратно в кассу.
— Почему?
— Думала, ты прямо перед моим носом захлопнешь дверь.
Её старенький телефон лежал у меня на кухонном столе, прямо рядом с керамической салфетницей в виде смешного ёжика. Мама подарила мне эту безделушку лет семь назад, я таскала её за собой по всем съёмным квартирам и ни разу не подумала выбросить.
— Я бы ни за что не закрыла, мам, — тихо ответила я.
***
Она приехала ко мне ровно через два дня. В субботу, в девять утра, в коридоре робко тренькнул звонок.
Мама переминалась на пороге с набитым жёлтым пакетом из «Пятёрочки», из которого торчала банка смородинового варенья и пачка печенья «Юбилейное». В руках она бережно держала пластиковый контейнер с ещё тёплыми домашними сырниками. А на её ссутуленном плече висела та самая кривоватая оранжевая сумка с подсолнухом.
Мы крепко обнялись прямо в тесных дверях и простояли так, наверное, минуты три, совершенно молча.
А потом она по-хозяйски прошла на кухню и первым делом заглянула в мой холодильник. Придирчиво осмотрела полки, со вздохом закрыла дверцу и повернулась ко мне:
— Так, молоко у тебя уже кончается, и яиц на завтрак нет. Одевайся давай, пойдём в магазин.
И мы пошли.
И кто из нас, спрашивается, оказался в итоге более упрямым? Я, которая четыре долгих года принципиально ждала первого звонка? Или она, которая готова была мотаться в чужой город и часами шпионить за собственным ребёнком из-под дождя, лишь бы не переступить через свою материнскую гордость и не нажать зелёную кнопку вызова?
А керамический ёжик-салфетница до сих пор стоит у меня на кухонном столе. Мама, когда впервые увидела его там, ничего не сказала. Просто замерла на секунду, ласково погладила его по нарисованным иголкам и молча пошла резать свежий хлеб к завтраку.
Вам может понравиться:
Спасибо, что были со мной до конца! Всем хорошего дня!