— Ты что, с ума сошёл? — голос Веры сорвался на крик, когда она влетела в комнату и увидела, как её восемнадцатилетний сын Данила сжимает маленького дрожащего щенка за шею, прижимая того к стене так, что лапы беспомощно царапали обои.
— Данил, отпусти немедленно! Ты его задушишь!
Данила обернулся медленно, с ленивой усмешкой, которая уже второй год заставляла сердце матери сжиматься от нехорошего предчувствия. Он разжал пальцы и щенок упал на пол. Жалобно взвизгнул и, поджав хвост, метнулся под кровать младшего сына Веры, восьмилетнего Алёшки, который стоял в дверях с широко распахнутыми глазами и мокрыми щеками.
— Ничего с ним не будет, — Данила пожал плечами. — Играем просто. Он же терпит.
— Ты его об стену кидал на прошлой неделе! Я сама видела! — мать подошла к нему вплотную, пытаясь заглянуть в глаза, но Данила упрямо отводил взгляд. — Скажи мне, зачем ты это делаешь? Это же живое существо, он тебе ничего плохого не сделал!
— А мне нравится, — Данила посмотрел на мать равнодушно. — Нравится смотреть, как они боятся. Как пищат. Это интересно.
— Ты псих, да? — вырвалось у женщины, и она тут же прикусила язык, потому что такие слова сыну говорить нельзя, особенно такому, который однажды уже сбежал из дома, когда она осторожно предложила сходить к психологу. — Данил, я серьёзно. Это ненормально. Совсем ненормально.
Алёшка тем временем тихонько подполз к кровати и вытащил щенка, прижав к груди. Тот мелко дрожал и лизал мальчишке подбородок, будто извиняясь за то, что его чуть не убили. Восьмилетний Алёша шептал ему что-то на ухо, и слёзы капали прямо на шерсть. Они взяли этого лабрадорчика две недели назад, назвали Бимом, и мальчик успел привязаться.
— Мам, а можно я с Бимом в свою комнату пойду? — тихо спросил Алёшка, не поднимая глаз на старшего брата.
— Иди, сынок, — Вера кивнула, и когда младший вышел, она прислонилась к косяку, чувствуя отчаяние.
Дело было не только в щенке, и она это отлично понимала. Год назад, когда Даниле исполнилось семнадцать, она случайно, действительно случайно, потому что компьютер завис и она полезла в браузер, чтобы перезагрузить страницу, увидела его страницу «ВКонтакте» открытой. И то, что она там прочитала, заставило её потом не спать по ночам. Десятки сообществ, откровенно посвящённых наси.лию, рас.чле.нёнке, уби.йствам с подробными описаниями; репосты видео, где какие-то люди в капюшонах избивали бездомных; цитаты из книг про серийных ман.ьяков, которые он сохранял себе на стену с восторженными комментариями вроде «вот это сила» или «талант надо признавать».
Вера тогда долго не решалась заговорить, а когда всё-таки спросила, очень осторожно, боясь спровоцировать, Данила взбесился. Кричал, что она лезет не в своё дело, что это его личное пространство, а потом собрал рюкзак и ушёл, не сказав ни куда, ни на сколько. Искали его три дня. Оказалось, ночевал у какого-то парня в соседнем районе. Вернулся сам, когда кончились деньги на еду, и с тех пор с матерью говорил только короткими фразами, будто делал одолжение.
А ещё были порезы. Вера впервые заметила их полтора года назад, когда Данила забыл надеть толстовку. Руки от запястий до локтей были иссечены тонкими белыми полосками, часть старые, часть совсем свежие, ещё красные. Она схватила его за руку, спросила: «Что это?», а он вырвался и засмеялся: «Искусство, мамаша. Не твоё дело». И ушёл в свою комнату, громко хлопнув дверью.
Муж, Олег, к которому она потом пришла плакать, только отмахнулся: «Пройдёт. Переходный возраст, все через это проходят, вспомни себя в юности».
Но Вера Петровна помнила свою юность. Она в шестнадцать лет красила волосы в синий и слушала «Короля и Шута», но никогда не резала себе вены и не восхищалась убий.цами. «С ним что-то не так, Олег, я чувствую», — говорила она, а муж отвечал: «Сам разберётся, мужик уже, не маленький».
И вот теперь этот мужик, которому уже исполнилось восемнадцать, кидал об стену щенка, которого купили для младшего брата.
Вера выдохнула, собралась и заговорила снова:
— Данил, я хочу, чтобы ты пошёл к психологу. Нет, даже не психологу, а к психиатру. Ты понимаешь, что то, что ты делаешь и что тебе нравится, это симптомы? Это может быть болезнь, которую надо лечить, пока не поздно.
Данила медленно повернулся к ней, и его лицо вдруг стало совершенно спокойным. Слишком спокойным, как у человека, который принял какое-то решение.
— Мам, — сказал он почти ласково, и от этой ласковости по спине Веры Петровны побежали мурашки. — Ты меня уже достала. Я не пойду ни к кому. Мне восемнадцать, я совершеннолетний, ты не имеешь права меня заставлять. А если ты будешь продолжать... ну, знаешь, я могу просто уйти. И ты меня больше никогда не увидишь.
— Это шантаж? Ты меня шантажируешь, родной сын?
— Это не шантаж, это факт. Ты меня бесишь своей опекой. Я нормальный. Это ты какая-то больная, если тебе всюду мерещатся отклонения. Что, по-твоему, нормально? Ходить на работу и умирать от скуки? Я интересуюсь реальной жизнью и это называется быть реалистом. Люди жестоки, мать. Животные страдают. Я просто наблюдаю и иногда участвую. В этом нет ничего криминального.
— Ничего криминального?! — голос Веры сорвался на фальцет. — Ты щенка душил! Это статья, Данила! Жестокое обращение с животными!
— Статья, — усмехнулся Данила. — И кто меня посадит? Ты, мамочка? Заяву напишешь на любимого сыночка? А как же «ребенок состоял на учёте у невролога», — он передразнил её интонацию, — и все эти сопли? Да никто меня не тронет. А если ты попробуешь... я знаю, кому и что рассказать. Про твой роман с дядей Вовой из соседнего подъезда, например. Папа ещё не знает, да?
Вера побледнела так, что стали видны синие прожилки под глазами. Романа никакого не было. Она разок выпила чай с соседом, когда он помог донести сумки, и больше ничего. Но Данила застал на кухне соседа и теперь держал этот козырь за пазухой, готовый вытащить в любой момент.
— Ты гнилой человек, Данил, — выдохнула она. — Гнилой.
— Зато не лицемерный, — он усмехнулся и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
Вера вышла в коридор, пытаясь унять дрожь в коленях. Из комнаты младшего сына доносился тихий Алёшкин голос. Он что-то рассказывал щенку, и тот иногда поскуливал.
Она решила поговорить с мужем, хотя уже знала, чем это кончится.
Олег сидел на кухне, в телефоне и жевал бутерброд с колбасой. Крупный мужчина с начинающимся брюшком и помятым лицом сорокапятилетнего человека, который уже махнул рукой на семейные проблемы.
— Олег, нам нужно серьёзно поговорить, — Вера села напротив и машинально смахнула в сторону крошки. — О Даниле.
— Опять? — Олег не оторвался от экрана. — Что на этот раз?
— Он щенка душил на моих глазах. И сказал, что ему нравится делать животным больно.
— Ну, может, щенок гадил где не надо? Мне тоже иногда хочется придушить эту лохматую заразу, которую ты притащила, — Олег откусил бутерброд. — Алёшка просил, Алёшка получил. Только теперь я вечно в лужи наступаю.
— Ты слышишь себя? — Вера повысила голос. — Речь не про лужи! Речь про то, что наш восемнадцатилетний сын получает удовольствие от чужих страданий! Он резал себе руки, он смотрит убий.ства, он состоит в группах про ман.ьяков! И сегодня он меня шантажировал тем, что расскажет тебе про моего выдуманного любовника, если я попробую заставить его лечиться!
Олег наконец отложил телефон и посмотрел на жену с выражением усталой брезгливости.
— Слушай, Вера, я тебе уже сто раз говорил: не лезь ты в его душу. Пацан взрослый, сам разберётся. Вот вы, бабы, вечно из мухи слона раздуваете. Подумаешь, группы! В интернете сейчас все такие. А порезы... мода такая у молодёжи, я вон в детстве себе тоже... ну, не резал, но знал таких. И насчёт щенка — ну погорячился пацан, с кем не бывает? Ты бы видела, как мы в детстве кошек мучили, и ничего, выросли нормальными людьми.
— Вы кошек мучили? — Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты? Тоже кидал их об стену?
— Ну, не кидал, но... короче, не в этом дело, — Олег замялся. — Я к тому, что это возрастное. Перебесится. Ты лучше за Алёшкой смотри, а Данилу не трогай. У него и так характер сложный, ты своими нравоучениями только хуже сделаешь.
— То есть ты предлагает ничего не делать? — Вера встала, опираясь руками о стол. — Пока он щенка не убьёт? А потом? Кого потом? Себя? Нас? Алёшку?
— Ты чего, сдурела? — Олег тоже встал, его лицо покраснело. — При чем здесь Алёшка? Он брата своего в обиду не даст. Ты ему не доверяешь? Он же твой сын, в конце концов!
— Я боюсь его, Олег. Я своего сына боюсь, — призналась Вера, и слёзы навернулись на глаза. — Когда он смотрит на меня, у меня такое чувство, будто он прикидывает, где у меня шея. Ты понимаешь? Он на щенка смотрел так же, как на меня иногда смотрит.
Олег махнул рукой, сел обратно и снова взял телефон.
— Иди к психологу сама, раз у тебя паранойя. А меня в эти ваши истерики не впутывай. У меня завтра смена в пять утра, я спать хочу.
И он ушёл в спальню, плотно закрыв за собой дверь.
Вера осталась одна на кухне. Она сидела так минут двадцать, тупо глядя в стену, а потом встала и тихонько заглянула в комнату к Алёшке. Мальчик спал, обняв щенка.
Она перевела взгляд на дверь комнаты старшего сына. Из-за двери доносилась музыка. Какой-то тяжёлый, агрессивный рэп с матом и криками про кро.вь и нас.илие. Вера Петровна подошла и прислушалась. Сквозь музыку ей послышались странные звуки. Она приоткрыла дверь на пару сантиметров и заглянула.
Данила сидел за компьютером, спиной к ней. На экране монитора мелькали кадры. Вера не сразу поняла, что это, а когда поняла, её чуть не вырвало. Там была запись убийства. Какое-то видео с даркнета, которое сын смотрел с абсолютно бесстрастным лицом. Рядом с клавиатурой лежал нож. Обычный кухонный нож, который пропал из ящика на прошлой неделе, и она думала, что просто завалился за шкаф.
— Данил, — прошептала она, и он обернулся.
На лице его не было ни смущения, ни страха, ни даже злости. Только лёгкое раздражение, как у человека, которому помешали смотреть интересный фильм.
— Мать, сколько раз я тебе говорил не подкрадываться и не подглядывать, — он щёлкнул мышкой, и видео закрылось. — Выметайся.
— Что это было? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.
— А тебе какое дело? Я ничего не нарушаю. Это моя жизнь, мои интересы, — Данила взял нож и начал крутить его в руках. — Кстати, классная вещь. На прошлой неделе пробовал на себе, так порезы быстрее заживают, если нож острый.
Он поднял рукав толстовки, и Вера Петровна увидела свежие, ещё не затянувшиеся полосы на предплечье.
— Ты себя калечишь! — закричала она. — Это уже не мода, не переходный возраст, это психоз! Ты понимаешь, что если не остановиться, ты можешь зайти слишком далеко? Что ты потом будешь делать? На ком ты это отрабатывать будешь, когда тебе надоест резать себя?
Данила медленно встал из-за стола, и Вера Петровна инстинктивно отступила на шаг назад. Он улыбался странной, кривой улыбкой, которая делала его похожим на тех персонажей из хорроров, которые сначала улыбаются, а потом вытаскивают бензопилу.
— Не бойся, мать, — сказал он. — Ты мне пока ещё нужна. Кто меня кормить будет, кто квартиру оплачивать? А вот когда ты перестанешь быть нужной... ну, тогда и посмотрим.
Он подошёл к двери и закрыл её прямо перед её носом. Вера услышала, как щёлкнул замок.
Она постояла в коридоре, глядя на закрытую дверь, и вдруг почувствовала дикую, животную усталость. Такую, когда уже нет сил ни бояться, ни плакать, ни злиться. Только одна мысль пульсировала в голове, как заноза: «Что делать? Что делать? Что делать?»
Алёшка в соседней комнате завозился и что-то пробормотал во сне. Щенок тихонько тявкнул. Вера Петровна заглянула к ним. Мальчик лежал на боку, обнимая Бима, и даже во сне улыбался. Ей стало до боли жалко этого маленького человека, который через пару лет, когда вырастет, тоже может столкнуться с Данилиным интересом к насилию.
Она вернулась на кухню и набрала номер подруги, Ирины, которая работала медсестрой.
— Ир, привет, — голос дрожал. — У меня проблема с сыном. Ты можешь посоветовать хорошего психиатра? Не психолога, а именно врача, который может принудительно... ну, чтобы освидетельствование, если человек не хочет сам.
— Ой, Вер, — Ирина вздохнула в трубке. — Ты опять про Данилу? Слушай, если ему восемнадцать, то принудительно только через суд и с вескими основаниями. А для этого надо, чтобы он совершил что-то уголовное или чтобы была явная угроза для окружающих. Пока он только животных мучает — это статья, но по ней нужно заявление в полицию, а ты на сына заяву напишешь?
— Не напишу, — прошептала Вера. — Он же мой сын.
— Тогда ничего не сделать, — Ирина говорила жёстко, по-врачебному. — Пока он сам не захочет или пока не случится что-то серьёзное, ты бессильна. Могу дать телефон частного психиатра, он приедет на дом, как бы в гости. Но если Данила не захочет идти на контакт, это бесполезно.
— Дай, — сказала Вера. — Попробую. А если не получится... тогда не знаю. Уеду с Алёшкой к матери. Пусть живёт один.
— А Олег? — спросила Ирина.
— Олег? — Вера Петровна горько усмехнулась. — Олегу всё равно. Он вообще живёт в своём мире. Ему лишь бы его не трогали.
Они договорились, что завтра утром Ирина пришлёт номер врача. Вера положила трубку, выключила на кухне свет и пошла в спальню, где на кровати, уже похрапывая, лежал муж, свесив одну ногу с кровати. Она легла на самый край и долго смотрела в потолок, прислушиваясь к звукам из комнаты старшего сына. Музыка наконец стихла, но иногда слышался странный металлический лязг, от которого по спине бежали мурашки.
Где-то в третьем часу ночи Вера встала, на цыпочках прошла к комнате Алёшки и забрала щенка к себе в постель. Бим проснулся, лизнул её в щёку и снова заснул, прижавшись к тёплому боку.
Она гладила его по голове и думала о том, что воспитала не сына, а монстра. И не знала, где допустила ошибку. Может, недолюбила? Или перехвалила? Может, Олег прав и это просто возрастное, само пройдёт? Но в глубине души Вера понимала, что не пройдёт. Это не прыщи и не желание спорить по любому поводу. Это что-то тёмное, глубокое, что сидит в Даниле с самого детства. Просто раньше не было сил и возможностей проявиться.
А теперь силы есть. И возможности. И щенок — только начало.
Утром, когда Вера Петровна проснулась, щенка в кровати не было. Она вскочила, оббежала квартиру. Бим нашёлся в ванной, закрытый там, без воды и света. Он сидел в углу и дрожал, а рядом на полу лежала записка, написанная корявым почерком Данилы: «Следующий раз утонет. Шутка. Или нет? Решай сама, мамуля».
Вера схватила телефон и набрала номер частного психиатра, не обращая внимания на то, что на часах только половина восьмого утра.
— Алло, извините за ранний звонок, — сказала она, когда на том конце провода сонный голос ответил. — У меня сын, восемнадцать лет, он угрожает убить щенка, режет себе руки, смотрит видео с убий.ствами и говорит, что ему нравится причинять боль. Помогите, пожалуйста.
Психиатр помолчал секунду, а потом сказал:
— Если он совершеннолетний и не даёт согласия, я могу только приехать поговорить как знакомый. Но без его желания — бесполезно. Вам нужно готовить документы для принудительной госпитализации, а для этого собирать свидетельства, возможно, записывать его угрозы на диктофон. Или ждать, пока он совершит что-то, за что его заберут в полицию.
— Ждать? — переспросила Вера, глядя на дрожащего щенка в своих руках. — Сколько ждать? Пока он убьёт щенка? А потом? Кого потом?
— Я понимаю ваше отчаяние, — сказал психиатр. — Но закон на стороне совершеннолетних пациентов, пока они не представляют явной опасности для себя или других.
Вера положила трубку, разбудила Алёшку. Данила ещё спал, из-за его двери не доносилось ни звука.
Женщина взяла Бима, младшего сына, и уехала к матери, оставив на столе записку для мужа: «Уехала с Алёшкой и собакой к маме. Вернусь, когда пойму, что делать с Данилой. Если он спросит — скажи правду».
Она ехала по трассе и плакала, потому что знала — это не решение проблемы. Это бегство. Но другого выхода у неё не было. Пока Данила сам не захочет лечиться или пока не случится что-то непоправимое, она бессильна. А бояться за жизнь Алёшки и щенка она больше не могла.
В зеркале заднего вида отражались её заплаканные глаза и дрожащий комочек шерсти в руках Алешки.
— Простите меня, — прошептала Вера. — Простите, что не могу защитить. Простите, что родила его.
Она имела в виду Данилу. И знала, что это ужасно — жалеть о рождении собственного ребёнка. Но ничего не могла с собой поделать. Потому что иногда любовь заканчивается там, где начинается страх. А она боялась своего старшего сына так сильно, как не боялась никого в жизни.
Когда она уже подъезжала к дому матери, позвонил Олег.
— Ты куда пропала? — спросил он без приветствия. — Данила проснулся, бегает по квартире, орёт, что вы украли его собаку.
— Какую ещё его собаку? — Вера сжала руль. — Это собака Алёши. И мы не украли, мы уехали.
— Он сказал, что если вы не вернётесь до вечера, он придёт к бабушке и заберёт пса сам. И не обещает, что с ним ничего не случится.
— Скажи ему, что если он приблизится к дому бабушки, я напишу заявление о жестоком обращении с животными и угрозах убийством, — голос Веры звучал ровно, хотя руки тряслись. — Он совершеннолетний. Пусть отвечает.
Олег молчал несколько секунд, потом сказал:
— Вера, ты с ума сошла. Он же наш сын.
— А кто мне сказал, что он совершеннолетний и сам разберётся? — она почти выкрикнула это. — Вот пусть и разбирается. Я больше не могу. Выбирай, Олег: или ты сейчас же везёшь его к психиатру и делаешь всё, чтобы его положили в больницу, или мы разводимся. Я забираю Алёшку и уезжаю к матери насовсем. А вы с Данилой живите как хотите.
— Ты блефуешь, — неуверенно сказал Олег.
— Проверь, — ответила Вера и отключила звонок.
Она въехала во двор матери, выключила двигатель и несколько минут сидела неподвижно, глядя на подъезд, где когда-то сама была маленькой девочкой, которая боялась темноты и монстров под кроватью. Теперь монстр вырос и жил в её собственной квартире, и у него были её глаза и её фамилия.
Она вошла в квартиру, и мать, пожилая женщина с седыми волосами, увидев её заплаканное лицо и дрожащего щенка на руках Алешки, ничего не спросила — только обняла и увела на кухню.
А где-то в другой квартире восемнадцатилетний парень с льдинками вместо глаз набирал на телефоне сообщение: «Ты думала, что сбежала, мать? Зря. Я скоро буду».
Но этого сообщения Вера уже не увидела, она отключила телефон.
Алёша играл с Бимом, не зная, что его старший брат уже строил планы, как вернуть «свою собственность» и наказать тех, кто посмел её отнять.
А утром Вера сделает то, что должна была сделать год назад: пойдёт в полицию, напишет заявление и начнёт борьбу за жизнь своего младшего сына. Даже если для этого придётся навсегда потерять старшего. Потому что иногда единственный способ спасти одного — это отпустить другого.
И пусть её называют плохой матерью. Она уже давно перестала бояться чужих слов. Она боялась только одного — что однажды будет поздно.