— И куда это ты, дурья голова, замуж намылилась? — накинулась Аксинья на Верку, едва за сватами закрылась дверь. — Чай, не прежние времена. Это меня за вашего тятьку в пятнадцать годов отдали. Мать хоть и жалела, а всё ж одним ртом на печи меньше. Спасибо ещё, тятька ваш меня не бил и от чужой обиды берег. А всё одно намучилась. То ли от малолетства, то ли ещё отчего, а дитя выносить не могла. Раз пять скидывала, пока тётка Глафира трав не дала. Только после того и родила Кольку.
— Мамань, а ты про свою Глафиру и не рассказывала никогда, — торопливо вставила Верка, стараясь увести разговор в сторону.
— А что про неё рассказывать? — проворчала Аксинья. — Живёт далеко, за три дня не дойдёшь. Я тогда сама ещё девчонкой была, перед самой революцией дело случилось. Шли мимо нас мужики с заработков. Домой возвращались, при деньгах, вот и обходили большие сёла да города стороной — боялись, ограбят. Через нашу деревню шли. А Глашка как раз вёдра с водой несла. Один попросил напиться, она подала. Тут-то Гришка на неё и глаз положил. Маманька её уже думала: останется в старых девах, двадцать лет девке стукнуло. А она, выходит, судьбу свою дожидалась. Утром пришёл этот Гришка с товарищем к ним в избу и говорит: дочка ваша мне по нраву, отпустите её со мной. Маманька в крик: где это видано — девку без божьего благословения мужику отдавать? Сперва венчаться надо. А он ей: придём домой — там и обвенчаемся. Так и ушла наша Глафира. Потом только раз в год и виделись. А у Григория и бабка, и мать в травах толк знали. Глафиру всему выучили. После она ещё и в больничку пошла работать, уже при советской власти. Одно худо — далеко от нас.
— Так давай ей напишем, на свадьбу позовём, — оживилась Вера.
— И я про то думала, — кивнула Аксинья. — Не всю ж дорогу пешком топать. От Никольского до Иванова теперь автобус ходит.
— Тогда я напишу.
— Вечером вместе и напишем. Сами сочиним. А то больно уж ты, Верка, воли много взяла. Поживёшь со свекровью — узнаешь. Это тебе не с матерью пререкаться. Там и мужу угоди, и свёкру со свекровью. Не мёд тебе жизнь покажет, — опять принялась за своё Аксинья.
— Мамань, ну ладно тебе. Захар хороший. Любит меня, в обиду не даст, — отмахнулась Верка.
— Все они хорошие, пока не прижились, — сердито ответила мать. — А потом невесть что из них вылезает. Ты уж язык-то попридержи. Помалкивай да делай, что велят. Так-то ты девка работящая, да пока ещё глупая, малая.
— Мамань, ну какая малая? Семнадцать годков уже, — напомнила Вера.
— А женишку твоему и девятнадцати нет. Две сопли, да третью родите — на это большого ума не надо, — буркнула Аксинья.
— Да ну тебя, мамань… — Верка вслушалась, повернула голову к сеням. — Чего-то Зорька мычит не так. Уж не телиться ли надумала?
Она выскочила во двор, Аксинья за ней.
Зорька лежала на боку, тяжело, часто дышала, и по одному её виду было ясно: вот-вот начнётся.
— Беги отца зови да Кольку! Телёнка тянуть придётся. И воду из печи достань, тёплую! — сразу засуетилась Аксинья.
На дворе пахло сырой, живой землёй. Днём этот запах терялся, рассеивался под солнцем, а к вечеру чёрная пашня, тронутая плугом и прогретая за день, начинала дышать густо, тепло, глубоко. Люди, что жили на земле испокон веку, чуяли этот дух не носом одним — всей душой. Поколения менялись, а любовь к своей стороне оставалась прежней: к этой деревенской земле, что ломала спину тяжёлым трудом и всё же дарила радость, ни с чем не сравнимую.
За колхозными амбарами Веру поджидал Захар. Он узнал её ещё по шагам — тихим, лёгким, осторожным.
— Вера, я тут, — негромко, но горячо позвал он.
— Темень-то какая, хоть глаз выколи, — шепнула девушка и сразу юркнула в его тёплые объятия.
— Зато вон сколько звёзд, — улыбнулся он и прильнул губами к её шее.
Вера запрокинула голову. Над ней высоко и широко раскинулось небо, густо усыпанное звёздами.
— Хватит уж, — засмеялась она, отталкивая его лохматую голову.
— Не могу я на тебя насмотреться, — сбивчиво прошептал Захар.
— Насмотришься ещё, — лукаво ответила Вера. — Ладно я вчера сама из чулана вышла, когда вы свататься пришли. А то не видать бы тебе меня ещё год. Папаня с маманей думают, что рано мне замуж.
— А ты сама что думаешь?
— А вдруг потом жалеть стану?
— Не станешь. Я тебя не обижу.
— Маманя говорит, все вы сперва обещаете, а потом бабы слёзы льют.
— А ты не будешь.
— Будешь обижать — Митяю пожалуюсь.
— Ладно, — покорно согласился Захар.
— Он меня вчера в комсомол звал. Говорит, я передовая работница. И семилетку хорошо кончила, и в поле наше звено первое.
— А ты?
— Думаю ещё. А если замуж выйду, какой мне комсомол? Там ведь на собрания по вечерам ходить надо. Ты меня отпустишь?
— Так я с тобой пойду. Тоже вступлю.
— И правда… давай вместе, — оживилась Вера. — Только чего ты мне заранее не сказал, что сватать придёшь?
— А как бы я сказал? Вдруг бы не вышло? Тятя не сразу согласился. Мать всё твердила: сперва Гаврилу надо женить. Вчера чуть тебя за него не сосватали.
— А он чего не женится?
— Да кто его знает. Его от колхоза на шофёра учиться посылают. Говорят, как с Мишкой Лукиным выучатся, дадут в колхоз машины. Представляешь? Не лошади лес возить станут, а машины. И людей тоже.
— Новая жизнь идёт, — тихо, с мечтой проговорила Вера. — Всё по-другому будет. Я вчера в красном уголке газету читала. Там написано: скоро землю не лошади пахать станут, а трактора. Это ж сколько тех тракторов надо, чтобы всех лошадей заменить?
— Много, поди, — рассеянно ответил Захар и снова привлёк её к себе, целуя с жаром, будто не мог оторваться.
— Пусти, заполошный. Рано ещё. Я тебе не жена.
— А целоваться никогда не рано. Это можно, — шептал он. — Люблю я тебя, Верка. С ума ты меня свела. Только о тебе и думаю. Даже ночью просыпаюсь — и первая мысль о тебе.
— И я тебя люблю. Только ночью я сплю крепко. А о тебе днём думаю.
— Скоро и днём, и ночью вместе будем. До самой старости, — уверенно сказал Захар.
— И помрём вместе, — засмеялась Вера.
— А чего смеёшься? Так и будет. Я без тебя и дня прожить не хочу. Даже старым. Вот бы умереть по весне — когда поля паром дышат, а звёзды сверху подмигивают.
— Дурак ты, Захарка, про смерть говорить.
— Да я ж не про сейчас. А когда состаримся.
— А я стариться не стану, — шутливо отрезала Вера. — Молодой останусь. Давай лучше на звёзды смотреть.
Захар кивнул мирно и охотно. С Веркой он и правда был согласен на всё.
Июнь выдался тёплый, ясный. Река на солнце светилась серебром и так и манила к себе — в прохладу, в ласковую живую воду. Колхозники, возвращаясь с поля, с ходу стягивали с себя одежду, бежали к берегу, ныряли, плескались, смеялись, словно сама вода смывала с них дневную усталость.
Захарка подплыл к Вере, подхватил её в воде, прижал к себе и уже не хотел отпускать.
— Пусти, окаянный, — смеялась Верка, отбиваясь без всякой силы.
— Поплыли на тот берег, — предложил он и мощно, уверенно пошёл вперёд.
Вера не отставала. Вода будто и вправду снимала с тела всякую ломоту, уносила прочь усталость, оставляя одну лишь молодую силу, бодрость да радость движения.
— Захарка, отвернись-ка, — крикнула она, выбравшись на берег. — Мне рубаху отжать надо.
Он послушно отвернулся и терпеливо ждал. А Верка подошла к нему сзади, закрыла ему глаза своими прохладными руками — немного шершавыми, рабочими. Захар поймал их, прижал к губам, стал целовать ладони, весь переполненный нежностью.
— Не трогай меня, — тихо попросила Вера. — А то тятька убьёт.
— Не убьёт. Не дам. Ты мне почти жена. Я тебя всю жизнь любить буду.
— И я, — просто ответила она.
Они сидели на берегу. Захар теребил травинку, старательно не глядя на Веру: мокрая рубаха облепила её так тесно, что взгляд сам собой тянулся — и оттого он ещё упорнее смотрел в сторону.
— Завтра в луга. Сенокос начнём, — сказала Вера.
— Мы с утра косить выйдем. В обед увидимся, — отозвался Захар. — Трава густая стоит. Завтра всю ложбину выкосим, вам работы дадим — насушитесь вволю.
— Не замучаемся. Председатель сказал, стога там метать не станем, сено сразу к ферме повезут, — заговорила Вера о колхозных делах, да вдруг спохватилась: — Обратно плыть надо. Уж все, поди, ушли.
— Не торопись. Сегодня раньше отпустили, перед сенокосом. Передохни маленько, — сказал Захар и, обняв её за плечи, снова притянул к себе.
Целовать он начал жадно, горячо, уже не умея остановиться.
— Дурачок… увидят ведь… — шептала Вера, а сама тоже тянулась к нему, ловила сухими губами горячий воздух, будто и впрямь задыхалась от нахлынувшего чувства.
Опомнились они не скоро. Солнце уже ушло за берёзу, и вечерний свет стал мягче, тише.
— Захарка, что ж мы с тобой наделали?.. Тятька меня теперь точно убьёт, — встревоженно выговорила Вера, торопливо прикрываясь исподним.
— Не посмеет. И не узнает ничего. Ты никому не говори. Скоро поженимся. Будешь моей на весь век.
— Поплыли уже. Народ давно по домам разошёлся, — всё тревожилась она.
Она вошла в воду. Прохлада сразу обняла её разгорячённое тело, остудила, отрезвила, понемногу возвращая мысли в порядок.
Дома Аксинья встретила её тяжёлым, строгим взглядом.
— Где была?
— В поле была. Потом купались.
— Все купальщики давно домой пришли, а тебя где носит? Со своим Захаркой про всё на свете забыла? Вот скажу отцу — он из тебя дурь-то выбьет.
— С девчонками купались. Потом на берегу сидели, сохли, — ответила Вера и тут же принялась мыть молочные крынки.
— То-то я и гляжу, сухая больно. Иди переоденься. Да телёнка сходи напои, мне бежать надо, — Аксинья подвязала платок, сунула в руку лепёшку, на ходу откусила от неё и торопливо пошла на колхозный телятник.
Вера с облегчением проводила её взглядом. Хорошо, что ушла. Она поспешила растопить баню. Теперь её топили каждый день: после работы в поле хотелось смыть с себя пыль, пот, усталость, наскоро перестирать рабочую одежду.
Верка улыбалась, вспоминая Захарку. После всего, что между ними случилось, он стал совсем тихий, покладистый, смотрел на неё так преданно, так открыто, будто и впрямь был готов ради неё на всё.
Дорогие читатели, это начало повести "Дочь моя". Эту книгу можно найти на сайте, как и многие другие. Вот ссылка: https://lanalesina.ru/