Вступление. Из истории возникновения войсковой части.
Постановлением Совета Министров СССР от 17 декабря 1959 года, выделением из артиллерии Советской армии, был создан новый вид вооружённых сил — Ракетные войска стратегического назначения (РВСН). Ракетные войска стратегического назначения СССР (РВСН) — вид вооружённых сил СССР, составная часть Советской Армии, созданная для защиты страны от агрессивных планов США и Великобритании, предусматривавших масштабное применение ядерного оружия против Советского Союза.
....В начале 60х годов прошлого века по всей территории СССР началось массовое формирование и постановка на боевое дежурство подразделений РВСН, оснащенных баллистическими ракетами средней дальности (БРСД) Р-12 (8К63, максимальная дальность полёта до 2500 км) и Р-14 (8К65, максимальная дальность полёта 4500 до км, в зависимости от боевой задачи и установленной головной части).
На южных рубежах нашей великой тогда державы именно в эти годы была развёрнута 68-я ракетная, ордена Суворова, ракетная бригада, войсковая часть 33938. В степях и мелкосопочнике южного Казахстана, примерно в 150 километрах от тогдашней столицы Казахской ССР - Алма-Аты, вблизи посёлка Сары-Озек, возникшего в 1930е годы при строительстве железнодорожной магистрали Турксиб, были оборудованы позиционные районы бригады, воздвигнуты казармы, жилая инфраструктура, оборудованы сооружения РТБ для хранения и обслуживания ядерных головных частей ракет, и построен благоустроенный жилой городок для офицеров и членов их семей.
Боевые полетные задания ракет бригады подразумевали, в случае чрезвычайной ситуации, поражение военных баз США, расположенных в юго-восточной Азии. Бригада состояла из трёх дивизионов, два- шахтного базирования (по 3 шахты с ракетами Р-14 в каждом дивизионе, один дивизион- наземные старты). 1 и 3 дивизионы базировались на «точке» «Сороковой километр», расположенной примерно в 40 км. Северо-западнее жилого городка, другое кодовое название «точки»- Аэродром, так как рядом с позиционным районом был оборудован ложный аэродром, со списанными самолетами на специально устроенной ВПП, с ангарами, вышкой управления полетами, и т. п., сооружено все это было в маскировочных целях. Кстати, первые годы службы офицеры и личный состав бригады носили – в тех же маскировочных целях – форму Военно-Воздушных сил СССР. Второй дивизион базировался на «точке» «Тринадцатый километр».
Соответственно, 68-я бригада стояла у самых истоков создания и становления могучих Ракетных Войск Стратегического Назначения СССР.
Расформирована бригада была в 1980 году.
Это –часть нашей Истории, и, несомненно, военнослужащие бригады внесли свой вклад в то, что мир наш не сгорел в огне ядерной войны.
Предлагаю вашему вниманию воспоминания проходившего в середине 70х годов прошлого века срочную службу в первом дивизионе 68 бригады Константина Рамарчука, которые он разрешил опубликовать в Дзене.
Большое спасибо Вам, Константин! Здоровья и долгих лет жизни!
Более подробно о 68-ой бригаде, о жизни в военных городках ПГТ Сары-Озек -2 и Сары-Озек -3 смотрите на моем сайте www.sary-ozek.narod.ru
Боевое дежурство
Подразделение, словно единый механизм, делилось на две смены. Одна, окрещенная "ямой", несла вахту непосредственно в чреве шахты, у стартовой позиции ракеты. Другая – коротала время в домике дежурной смены, унылом щитовом бараке, пропахшем казарменной тоской. Смена караула происходила после каждой трапезы, по звону ложек о миски – завтрак, обед, ужин. В шахте приходилось забываться тревожным сном через ночь. Мне, до "дембеля" рукой подать, чуть больше месяца, заступил старшим оператором главного пульта с девятой группой подготовки и пуска. Командиром дежурных сил был майор Стражкин. Сумерки сгустились, мы поужинали и отправились сменять "подземельщиков". Миновали КПП, и в сопровождении разводящего из роты заграждения и минирования, мерно зашагали в "яму". Вдруг, Стражкина осенило – забыл заварку чая в домике! Ему, бедолаге, всю ночь предстояло бдеть в первой комнате, за пультом, отгоняя сон крепким чаем. Мы, "деды", плелись в хвосте строя, и майор обратился ко мне с просьбой – сбегать за заваркой. Отказать было нельзя – когда-то и он выполнил мою просьбу, выхлопотал командировку за призывниками в Уфу. Вернулся, отыскал заветную пачку и быстрым шагом двинулся к шахте, неся спасение Стражкину. Дежурный по КПП было дернулся вызвать разводящего, но "дед" сержант, мой призыв, поленился размять ноги и отправил меня в одиночку, пообещав позвонить часовому. Желая наверстать упущенное, я побежал к боевой стартовой позиции. Мягкие тапочки почти не издавали звука, но, не добегая шагов двадцать до входа, часовой на вышке, зоркий страж с пулеметом, услышал мое приближение. Луч прожектора вырвал меня из темноты. "Стой! Кто идет?" – рявкнул он. Я, уверенный, что разводящий предупредил его, ответил, не сбавляя темпа: "Не идет, а бежит!" Голос часового стал угрожающим: "Стой! Стрелять буду!" Ночную тишину разорвал лязг взводимого затвора. Весь этот диалог, полный напряжения, происходил на бегу, и часовой передернул затвор в тот момент, когда я достиг входа. Я, не раздумывая, юркнул в шахту, отдал заварку в первой комнате и спустился в комнату отдыха на втором этаже. Тот, кто бывал в ракетной шахте, знает – воздух там тяжелый, спертый. Вентиляция – мертва, а если и жива, то еле дышит. Туалет… лучше туда не заходить. Запах, словно злой дух, проникает во все уголки. Дежурную смену в шахте обычно клонит в сон. Но в этот раз, после переполоха с часовым, несмотря на едкие пары окислителя и "горючки", на отсутствие свежего воздуха, сон бежал от меня прочь. "Дембель в тумане", как говорят солдаты. Потом, после боевого дежурства, я нашел виновного. И он был наказан.
"Азотчики"
"Азотчики…" Само это слово, словно шепот подземных духов, звучало в казарме третьего дивизиона. На первом этаже, где эхом отдавались шаги дежурных, ютились разношерстные подразделения: рота электрозаграждения и минирования, хозяйственный взвод, взвод управления… и взвод азотчиков. Взводом их, правда, можно было назвать лишь с большой натяжкой – от силы отделение, человек десять-двенадцать. В их рядах – "установщики ракет" и повелители двух установок, что вдыхали жизнь в стальные легкие ракетной шахты, наполняя ресиверную азотом и воздухом. Регламентные работы – не просто замена ракет. Каждый расчет, словно часовой у врат вечности, выполнял бесчисленное множество операций, готовясь к несению боевого дежурства. Азотчикам же предстояло самое ответственное – насытить баллоны шахты азотом и воздухом, создать то самое давление, которое, проходя через пневмощит, пробудит дремлющую мощь ракеты в момент пуска. Для этого на боевую стартовую позицию прибывали спецавтомобили-компрессоры, чьи стальные "легкие" под высоким давлением закачивали живительную смесь в баллоны, сокрытые в глубинах шахты. Ресиверная – сердце этой системы – располагалась на втором этаже, в закрытом помещении, чья площадь едва достигала 30-35 квадратных метров. Уровень пола здесь был коварно ниже уровня этажа почти на метр, из-за чего у двери зияла металлическая площадка с шестью предательскими ступенями. Вдоль стен, словно стальные стражи, в два ряда выстроились десятки баллонов, каждый около полуметра в диаметре и трех метров в высоту. На боевой стартовой позиции царил свой ритуал. Громкая связь пронизывала пространство, на голову водружался шлемофон, как у пилотов-асов, а к горлу прижимались микрофоны на резинках. Кабель, словно пуповина, соединял шлемофон с сетью, но его длины в ресиверной едва хватало до входной двери, словно напоминая о границе между мирами. В тот день, когда проводилось заполнение баллонов, в ресиверную отправили солдата-первогодка. Шахта видела его лишь во второй раз, и страх, вероятно, сковал его сердце в ледяные тиски. На поверхности гудел компрессор, а в ресиверной, облаченный в шлемофон, юный солдат вглядывался в показания манометра, по громкой связи передавая цифры компрессорщикам. Баллоны, рассчитанные на адское давление в 400 атмосфер, имели свой предохранитель – пневмоклапан. В случае превышения давления он стравливал излишки, но этот акт освобождения сопровождался оглушительным хлопком, сравнимым со взрывом, особенно в замкнутом пространстве под землей. Рядовой, отвлекшись, прозевал критическую отметку, и пневмоклапан взревел, словно раненый зверь. Бедный солдатик, с глазами, полными первобытного ужаса, бросился к выходу. Преодолев ступени, он достиг площадки перед дверью, еще шаг – и он вырвется из стального плена. Но предательский кабель связи, словно змея, обвился вокруг его ног и опрокинул обратно на пол ресиверной. Ужас захлестнул его с новой силой, и он повторил отчаянный маневр, вновь оказавшись поверженным. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы рядом не оказался майор-инженер Сазонов, чьи глаза видели все. Он успокоил перепуганного солдата, а потом, с усмешкой, рассказал эту историю в первой комнате, где, помимо командира дежурных, находился и я.
Наряд
Первый год моей службы в Советской армии. "Молодому" младшему сержанту наряды выпадали с завидной частотой. Вот и после боевого дежурства во вторник, в четверг мне предстояло заступить дежурным по роте. Дневальными назначались "молодой" Афанасьев и "дух" Сулейманов. На развод нас повел лейтенант-двухгодичник, "пиджак" Новокрещенов, заступающий дежурным по дивизиону. Мы были из одного расчета: я – техник-электрик, он – оператор главного пульта, так что отношения сложились дружеские. Возвращаясь с развода, Новокрещенов подмигнул: "Ночью не дрыхни, проверять буду!" Я огрызнулся, что спать буду обязательно. Лейтенант пообещал поймать меня на месте преступления. Приняв дежурство, наряд приступил к несению службы. После вечерней поверки в дивизионе прозвучал "Отбой". С одиннадцати вечера до часу ночи на "тумбочке" дежурил Афанасьев, Сулейманов отдыхал. Ближе к полуночи улеглись старшина группы подготовки и пуска и эксплуатационно-ремонтной группы. Афанасьев же, вооружившись ручкой, принялся строчить письмо. Я дождался, когда старшины провалятся в объятия Морфея, и, не раздеваясь, прикорнул на кровати. Сквозь сон донесся тихий стук входной двери и шаги на лестнице. Едва дверь в расположение роты скрипнула, я вскочил и пошел навстречу дежурному по дивизиону. На его вопрос "Спал?" честно ответил: "Спал". Лейтенант лишь ухмыльнулся, пообещав все-та прежде ки меня подловить. Афанасьев, закончив письмо родителям, чем запечатать конверт, предложил мне его прочитать. Я отнекивался, но он настоял. Прочитанное повергло меня в ужас. Сын сообщал родителям, что участвовал в рейде на территорию Китая, где произошло боевое столкновение с китайцами, и теперь, раненый, находится на излечении в госпитале. Прочитав это, я покрутил пальцем у виска. На что Афанасьев выпалил: "Пусть знают, как мне здесь тяжело!" Я посоветовал ему это письмо не отправлять, а написать другое, более правдивое. В ту ночь дежурный по дивизиону еще дважды пытался застать меня спящим, но тщетно. Утром, после подъема и физзарядки, рота отправилась на завтрак, а затем на развод. Наряд по очереди сходил в столовую и приступил к наведению порядка в казарме. Я заступил "на тумбочку". Дневальные же драили туалет, умывальник, бытовую комнату, коридор, спальные помещения и лестничную клетку. Выполнить всю работу требовалось до окончания развода, что было практически нереально. После развода в казарму поднимался командир дивизиона, майор Мустафин, и указывал дежурному по роте на недостатки уборки. На все объяснения он, словно заведенный, повторял: "Я не спрашиваю "ПОЧЕМУ", я спрашиваю "ПОЧЕМУ!" А на очередное оправдание переходил на крик: "Я не спрашиваю "ПОЧЕМУ", я спрашиваю "ПОЧЕМУ"!" И так повторялось с каждым нарядом, ежедневно. Дежурному по роте полагался сон с 9:00 до 11:00, но Мустафин назначал время доклада об устранении всех недостатков уборки на 10:00. Требовалось прибыть в штаб дивизиона, доложить майору и только потом идти отдыхать, оставалось минут 10-15. Вот почему, если ночью не поспишь, то будешь сутки без сна. После наряда я рассказал Новокрещенову о том, как командир дивизиона своими действиями принуждает меня нарушать требования Устава. Он со мной согласился.
Караул
Срочная служба – это не только боевое дежурство. Это еще и ротные наряды, дежурства по столовой, парко-хозяйственные дни, целая вереница мероприятий. Даже нас, из групп подготовки и пуска стратегических ракет «Чусовая», хоть и не часто, привлекали во внутренний караул. За время службы на «Аэродроме» довелось мне побывать там раз шесть-семь. Первое заступление, сразу после «учебки», – пост № 1, часовой у знамени бригады. Каторжный пост! Восемь часов за сутки как под микроскопом: ни присесть, ни облокотиться, ни шагу в сторону. Днем офицеры, проходя мимо, честь знамени отдают, а ты стой навытяжку. После этого доводилось быть лишь помощником начальника караула. И вот, однажды, заступила 10 ГПиП в караул. Ночь. Часовые на постах, отдыхающая смена спит на нарах, бодрствующая – занимается своими делами. Я – за пультом, начальник караула, разумеется, дремлет. Звонок. Выясняю, кому не спится. Оказалось, дежурный по части, капитан Бардадым (зам по тылу, если память не изменяет), решил проверить несение службы. Разбудили мы начкара, вместе проверили устав караульной службы, все вроде бы «нормально». Капитан решил еще часовых на постах проинспектировать. Выпало мне его сопровождать. Взял автомат, и пошли. Проверили несколько постов, часовые действовали по уставу, дежурный по части доволен. Оставался последний – автопарк, там ефрейтор Воробьев дежурил. Прошли мы больше половины маршрута поста, а часового все нет. С Воробьевым мы одного призыва были, и я, чтобы его внимание привлечь, начал громче топать. Без толку. Уже у самой границы поста, из-за бокса, раздался громогласный окрик: «Куда попи*довали?!» От неожиданности я подскочил, а капитан присел. И тут из-за угла, с улыбкой во все лицо, выходит Воробьев. Дежурный по части тут же поинтересовался, читал ли часовой устав, знает ли свои обязанности. Воробьев выпалил ему наизусть статью из Устава Караульной службы. Дежурный объяснил, что мало знать устав, нужно еще и руководствоваться им. За бдительность, мол, поощрить надо, а за нарушение устава – наказать. Так и закончилась эта ночная проверка.
Особист Удаев
Сержант по званию, я, по молодости лет (первый год службы), не имел в подчинении ни одного рядового. Потому часто приходилось водить строй сослуживцев из групп подготовки и пуска стратегических ракет. Передвижение строем – обыденность: вечерние прогулки с песней, утренняя физзарядка, марш в столовую, в учебный корпус и обратно… Кто служил, знает, что руководить строем – не значит обязательно идти во главе. Можно шагать сбоку, чуть позади. И если рано утром и вечером офицеров в расположении почти не видно, то днем они словно грибы после дождя. В каждой группе подготовки и пуска – тринадцать рядовых, пять сержантов и целых семь офицеров. А еще штабисты, инженеры… На каждых двух-трех солдат – офицер, и руководителю строя ежеминутно приходится "козырять", приветствовать начальство. Чтобы избежать этой карусели приветствий, я, грешный, прибегал к хитрости: "не замечал" офицеров чином ниже майора.
Однажды я вел строй солдат в учебный корпус. Впереди шли сержанты, за ними – ровные шеренги рядовых, а в хвосте, вразвалочку, "деды". Мимо проходил капитан. Стройный, симпатичный, подтянутый… и конечно же, я его "не заметил". Когда строй миновал его, он окликнул меня и подозвал. Передав командование другому сержанту, я подошел, вытянулся в струнку, отдал честь и представился. Он спросил, знаю ли я его. Я ответил: "Никак нет". Последовал вопрос: "Почему нарушаю строевой устав Вооруженных Сил СССР?" Я, словно попугай, выпалил заученное: "Я вас не заметил, товарищ капитан". Капитан представился: "Я – начальник особого отдела бригады, капитан Удаев. И если ты еще хоть раз меня не заметишь, я тебе устрою такую службу, что ты проклянешь тот день, когда попал в эту часть. Понял?" – "Так точно!" – ответил я. Он отпустил меня, и я побежал догонять строй.
После этого случая мне оставалось служить чуть больше года. И когда доводилось встречаться с капитаном Удаевым, я переходил на строевой шаг и прикладывал руку к пилотке метров за пять до него. Капитан, улыбаясь, протягивал руку и говорил: "Ну что, сержант, запомнил меня?"
" Яма"
Каждый понедельник и пятницу третий дивизион ракетной бригады Ракетных Войск Стратегического Назначения переживал ритуал смены караула. Одна группа подготовки и пуска передавала бразды правления другой. Вместе с ними на боевое дежурство заступали эксплуатационно-ремонтная группа, отделение связистов и рота заграждения и минирования. На боевой стартовой позиции, между тремя грозными шахтами, зиял небольшой плац – арена для еженедельных разводов. Солдаты, сжимая личное оружие, выстраивались на плацу, и тогда представитель командования дивизиона или бригады торжественно зачитывал приказ командира бригады, полковника Разноцветова, об официальном начале боевого дежурства. В честь этого события над позицией взмывал ввысь Государственный флаг, а сменяющаяся смена, чеканя шаг, проходила парадным маршем.
В этот раз бразды церемонии взял в свои руки заместитель командира бригады по политической части, подполковник Величко. Именно его голос разнесся над плацем с приказом. Строй застыл в однообразной серости повседневной Х/Б формы, лишь старший сержант Агеев выбивался из общего ансамбля, облаченный в синий костюм ракетчика – куртка, брюки и тапочки.
После развода подполковник, нахмурив брови, приблизился к старшему сержанту. "Почему такая форма, Агеев?" – прозвучал вопрос.
"Заступаю повторно, товарищ подполковник, вместо заболевшего сержанта Алтухова," – последовал ответ.
"И вам не тяжело?" – допытывался замполит. Агеев, не подумав, выпалил: "Да нет, не тяжело. Я в основном в домике дежурной смены сижу, в яму не заступаю" (шахту солдаты между собой окрестили «ямой»).
Этот ответ разорвался, словно граната. Лицо замполита вспыхнуло багровым пламенем, как у вареного рака. "Так, значит, вы боевую стартовую позицию готовы «скотомогильником» окрестить?!" – прогремел он.
Старший сержант понял, что сорвалось с языка не то, и уж точно не тому. Но слово, как известно, не воробей…
Комсомольский секретарь
Для тех, кто познал службу в Советской Армии, не секрет: без комсомольского билета путь лежал разве что в стройбат. В нашем подразделении, в группах подготовки и пуска стратегических ракет, весь личный состав срочников поголовно состоял в комсомоле. Секретарем комсомольской организации дивизиона был Анохин Павел, а за политработу отвечал капитан Рачек, замполит роты. На очередном отчетно-выборном собрании меня, практически добровольно-принудительно, избрали комсоргом групп подготовки и пуска, сменив Славку Евдокимова. Ноша оказалась не из легких. В комсомольской организации состояли военнослужащие с разным сроком службы: "духи", "молодые", "шнурки" и, конечно, "деды". Мне, "шнурку", приходилось искать подход к каждой из этих неформальных групп, чтобы сформировать дружную и, по возможности, бесконфликтную комсомольскую ячейку. В наших группах подготовки и пуска как таковой, жесткой дедовщины не было. Духам и молодым приходилось работать больше других, но физического и психологического насилия удавалось избегать. Наши "деды" даже защищали "молодых" от нападок "дедов" из других подразделений. Все мы понимали: мы – боевое подразделение, и при выполнении боевой задачи необходимо взаимопонимание и взаимовыручка. В наших шахтах, на боевом дежурстве, стояли боевые ракеты с ядерными боеголовками.
Тяжелее всего было готовить комсомольские собрания, на которых неизменно присутствовал замполит. Нужно было заранее назначать выступающих, готовить им тексты, согласовывать эти выступления с солдатами, чьи действия критиковались (чтобы избежать конфликтов после собрания). Требовалось регулярно выпускать «Боевой листок». И, конечно, ежемесячно собирать комсомольские взносы: с рядового – две копейки, с сержанта – пять. В общей сложности получалось рубль пятьдесят копеек. При том, что денежное довольствие рядового составляло три рубля восемьдесят копеек, а сержанта (командира отделения) – семь рублей восемьдесят копеек. Ходить и собирать эти копейки казалось унизительным, и частенько приходилось докладывать из своих. Я получал двадцать рублей восемьдесят копеек, и для меня полтора рубля не были огромной суммой, на них можно было сходить в "чипок" и даже дважды.
В первый раз, после избрания меня комсоргом, заполнив платежную ведомость, я отправился в штаб дивизиона, в финансовый отдел, чтобы оплатить взносы. Подойдя к открытому окошку кассы, я обратился к прапорщику-кассиру с просьбой принять комсомольские взносы, но не успел даже протянуть ведомость. Худой, долговязый "кусок" заорал на меня и приказал: "Подойди к кассе строевым шагом и обратись по уставу!" Недолго думая, я выпалил: "Пошел ты на ***, кусок!", и покинул штаб. Прапорщик попытался меня остановить, но прямого выхода в коридор из кассы не было, и он не сумел меня догнать. На следующий день я вручил ведомость и деньги молодому солдату и отправил его оплачивать комсомольские взносы. Вернувшись из штаба, он рассказал, что кассир-прапорщик заставил его несколько раз подходить строевым шагом к кассе с докладом (в дни, когда из части уходила очередная партия дембелей, такие прапора на службе отсутствовали – их дембеля воспитывали). В дальнейшем я в финансовый отдел со взносами не ходил, отправлял "молодых".
Через шесть месяцев, на очередном отчетно-выборном комсомольском собрании, я с облегчением передал свои полномочия комсорга следующему военнослужащему. К тому времени я и сам стал "дедом".
Марш-бросок
Среда стала для солдат третьего дивизиона днем черным. Едва забрезжил рассвет, как их бросали в зубодробительную мясорубку учений по ОМП. Один из сержантов, из группы подготовки и пуска, гонял новобранцев, заставляя отрабатывать рефлексы на команды: «Вспышка справа!» – «Вспышка слева!» Солдаты, словно подкошенные, валились ничком, головой в противоположную сторону от "взрыва", лицом вниз, инстинктивно закрывая голову руками. Затем, под зловещий выкрик «Газы!», судорожно натягивали противогазы, облачались в прорезиненную броню химзащиты – ОЗК или Л-1. Час изнурительных тренировок, но противогаз, покоившийся в подсумке на боку, становился незримым спутником на весь день. И почти каждую среду, после утреннего развода, командир дивизиона, словно разъяренный цербер, лично проводил занятия по ОМП. Тут уж доставалось всем, даже "дедам".
И вот, в ту роковую среду, по его короткой команде «Химическая опасность!», мы, закованные в ОЗК, с противогазами, впившимися в лица, с автоматами наперевес, двинулись на боевую стартовую позицию, дабы занять круговую оборону. Преодолев восемь километров, задыхаясь в резиновом коконе, мы, кряхтя и потея, все же умудрились успешно справиться с задачей обороны объекта. Но расслабляться было рано. До обеда мы должны были вернуться в расположение части. Мустафин, словно злобный гений, решил подкинуть нам еще дровишек. Он объявил марш-бросок до казармы, с коварным условием: последним десяти финишировавшим предстояло проползти пятьдесят мучительных метров по брусьям. Сам майор с офицерами, удобно устроившись в "Уазике", поехали нас встречать у казармы, предвкушая зрелище. Никто, разумеется, не желал оказаться в этой злополучной десятке. Расположение части было таково, что пусковые установки первого дивизиона располагались ближе к нашей стартовой позиции. За ними возвышались казармы, а еще дальше – КПП, которое необходимо было обойти, чтобы попасть в расположение. Молодой Богапов, одержимый страхом позора, решил схитрить и срезать путь через боевую стартовую позицию первого дивизиона. Преодолев три линии колючей проволоки, миновав поле, усеянное сигнальными минами, он приблизился к электрической сетке. В третьем дивизионе она натягивалась по периметру под углом сорок пять градусов к земле, а вот у соседей она зловеще парила над самой землей. Замерев в нерешительности перед непривычным препятствием, он был замечен часовым с вышки РЭЗМ первого дивизиона. Солдата-нарушителя немедленно обнаружили, часовой потребовал отключить электричество и поднял караул по тревоге. Богапов, не подозревая о надвигающейся опасности, решился на отчаянный шаг. Он коснулся уже обесточенной сетки и, переборов себя, преодолел ее. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как был схвачен прибывшим караулом. Арестованному объяснили, что он был на волосок от смерти, и жизнь ему спас бдительный часовой, вовремя отключивший ток. Пережитое потрясение оказалось слишком сильным. Богапов потерял сознание и был отправлен в санчасть, а оттуда – прямиком в психиатрическую лечебницу. Через месяц, или около того, он вернулся в часть, чтобы продолжить службу. Мы его едва узнали. Он словно расцвел, поправился на несколько килограммов. На наши расспросы о питании в лечебном учреждении он уклончиво отвечал, что кормят там обычно. Но, дескать, он нашел способ получать усиленное питание. По его словам, в лечебнице содержались в равных долях «дурики» и «сачки». Он, не стесняясь, подходил к накрытому столу и забирал лучшие куски – мясо, котлеты. "Дурикам" было все равно, что есть, они поглощали все, что им давали, а "сачки" боялись выдать свой разум и молчаливо жевали, не смея возмущаться. Лечение явно пошло ему на пользу. И здоровье поправил, и от службы откосил, и брюхо наел. Больше он никогда не пытался срезать путь во время марш-бросков.
Строевой смотр
Лето 1975-го клонилось к закату. Мы, солдаты Советской Армии, несли бремя тягот и лишений, свойственное службе. Дабы жизнь медом не казалась, нам уготовили строевой смотр. Многие, включая меня, мечтали избежать этой участи. Молодому, мне часто доводилось заступать в наряды, но на этот раз желающих уклониться от смотра нашлось предостаточно, и мой маневр провалился. Пришлось с усердием готовиться: выстирано, отутюжено, подшито х/б. Сапоги, избавленные от слоев старого крема, сияли, словно начищенные самовары, на каблуки водрузили новые набойки. В «ЧИПКЕ» были куплены два свежих носовых платка. Все данные – номер автомата, военного билета, комсомольского билета, статьи устава – отскакивали от зубов.
Утром следующего дня нас выстроили на плацу. Командиры подразделений приступили к священнодействию смотра. У офицеров дивизиона экзамен принимали штабные во главе с командиром, майором Мустафиным. Группу подготовки и пуска инспектировал сам майор Тышлер. Подходя к солдату, он выслушивал доклад о должности, звании, номере военного билета, требовал предъявить документы. Задавал вопросы, на которые следовало дать четкий ответ, проводил внешний осмотр. Настала моя очередь. Я, как положено, доложил и вручил бумаги. Тышлер сразу же зацепился взглядом за мой комсомольский билет, некогда искупанный мною в водоеме еще до призыва. Несмотря на все мои попытки спасти документ, вид у него был, прямо скажем, непрезентабельный. Увидев билет, майор пришел в ярость. Он не упустил возможности в очередной раз напомнить мне о моем месте в этой иерархии (наши отношения с Тышлером никогда не отличались теплотой). Обвинил в небрежном отношении к документу, выудил из кармана свой партийный билет, помахал им у меня перед носом и изрек: «Я его пятнадцать лет ношу, а он как новенький!» Стоило бы мне промолчать, но я не удержался и уточнил, что смена партийных билетов стартовала в 1973 году, к столетию со дня рождения В. И. Ленина, а значит, его билету от силы лет пять. Так для меня и прошел этот строевой смотр. Как я ни пытался его избежать, не вышло. И снова я угодил в переплет.
Загар в степи
Солнце выжигало степь, и утро 1976 года дышало безветренным, обманчивым покоем. Мы, солдаты 10-й группы подготовки пуска стратегических ракет Р-14, вытянулись строем, покидая расположение части и направляясь к боевой стартовой позиции. Восемь километров асфальта рассекали степное море, дорога, проложенная для тяжелых машин, доставляющих изделия 8К65У – сами ракеты – из хранилищ на боевую позицию. Гражданские машины были здесь редкими гостями, лишь несколько раз за лето нарушая тишину. Военные грузовики, напротив, ежедневно бороздили этот путь, доставляя провизию личному составу третьего дивизиона, заступившему на боевое дежурство. Обычно дорога была пустынна. Предпочитая порядок хаосу, я скомандовал построение группы из восемнадцати человек, включая себя, и мы двинулись в путь. Пройдя примерно треть расстояния, мы заметили, что навстречу нам движутся две фигуры. Они приближались быстро, и вскоре стало ясно: это две обнаженные девушки. Лишь косынки на головах и защитные очки прикрывали их наготу. В руках они держали халаты. Расстояние сокращалось, но облачаться в них они не спешили. Тоогда до девушек оставалось метров пятнадцать-двадцать, я скомандовал: "Левое плечо вперед!" Строй солдат послушно обогнул принимающих солнечные ванны амазонок. Мы узнали в них связисток из нашей бригады: Алену, крупную, склонную к полноте, и ее противоположность – худенькую, миниатюрную Галию. Пока мы обходили их, девушки о чем-то оживленно переговаривались и громко смеялись над нами, нарушая степную тишину. Оставшийся путь прошел без дальнейших происшествий.
Защитное сооружение
Осенью семьдесят пятого, силами третьего дивизиона, развернулось строительство. Перед центральным КПП, справа, разрыли утробу котлована – глубокую, зияющую. В неё водрузили стальной кожух, тридцатиметровый саркофаг, призванный укрыть от «осовской» ярости. Закопали обратно, принялись за внутренности.
И вот, однажды, приказ: от командира десятой группы подготовки и пуска, доставить бронированную дверь, вход в убежище, от КПП до места, метров этак пятьдесят-семьдесят. Собрал я тягловую силу – семь-восемь бойцов – и к старшему лейтенанту Мартыненко, на поклон. Солдаты подобрались все – как на подбор – мелкокалиберные, под стать мне. Но приказ – закон.
Обступили мы эту дверь, килограмм на четыреста-пятьсот потянет, и поползли в сторону убежища. Нести – мука. Толкаемся, мешаем друг другу. Шагов десять прошли – и выдохлись. Перекур. На перекуре – мозговой штурм. Идеи сыпались одна нелепее другой, все – в мусор. Я возьми да ляпни, в шутку: «Сейчас мы все вместе дверь поднимем, а Шумилов, самый мелкий, под ней пролезет и поволочет на место!» Захохотали все. Отдышались. Снова обступили, навалились плечом к плечу, приподняли. А Шумилов – на колени, на четвереньки – и под дверь! «Ты чего это?» – спрашиваю. А он: «Ты ж сам велел!»
Вернули Шумилова. Дверь – обратно на землю. И давай кататься по земле от смеха. Но в тот день, к вечеру, бронированная дверь, целая и невредимая, была нами доставлена на место. Приказ был выполнен.
Спирт
При проведении регламентных работ электросилового и наземно-проверочно-пускового электрооборудования начальнику третьего расчета, лейтенанту Горшкову, выдали положенные шесть литров спирта. Предназначался он для удаления влаги из соединительных шкафов (ШС) путем промывки. Мне, технику-электрику, из этого щедрого дара, как обычно, выделили две емкости по четыреста граммов каждая. Этот спирт я исправно расходовал по назначению, опрыскивая внутреннюю поверхность ШС. В качестве премии за усердие мне выделили еще двести пятьдесят граммов "на личные нужды". Остатка спирта для одного Горшкова было, пожалуй, слишком много, поэтому он вынужден был делиться с сослуживцами. Однажды я находился в аппаратной десятой пусковой установки, что глубоко в шахте. Кроме меня там был лифтер, ефрейтор Воробьев. Внезапно появился командир десятой группы подготовки и пуска, старший лейтенант Мартыненко. Ему необходимо было спуститься на шестой этаж шахты. Он оставил на столе лифтера полную бутылку спирта, наказав Воробьеву охранять содержимое, и умчался вниз на лифте. Вернувшись, командир обнаружил пропажу. Бутылка испарилась. Воробьев, потупив взгляд, пролепетал, что отлучался от стола и не знает, куда делся спирт. Мартыненко пришел ко мне в аппаратную, полный праведного гнева. Я, разумеется, отрицал свою причастность к исчезновению бутылки. Командир группы собрал нас двоих возле лифта и начал допрос с пристрастием, пытаясь выявить вора. Мне было крайне неприятно чувствовать себя подозреваемым. Я не выдержал и потребовал, чтобы ефрейтор прекратил свои дурацкие шутки и вернул спирт на место. Воробьев, процедив сквозь зубы "стукач!", извлек бутылку из тайника. Вечером, вернувшись с боевой стартовой позиции в казарму, где офицеры отсутствовали, мы с Воробьевым выяснили отношения. Мой кулак угодил ему в лоб, чуть выше переносицы. Сначала вздулась внушительная шишка, а затем под глазами расцвели два багровых синяка. Поединок длился недолго – нас растащили сослуживцы. Вечером в казарму заглянул дежурный по дивизиону, мой начальник расчета, лейтенант Горшков. Увидев "украшенное" лицо Воробьева, он поинтересовался, что случилось. Мне пришлось импровизировать, объяснив, что ефрейтор неудачно упал с брусьев. Горшков, подмигнув, посоветовал ефрейтору быть осторожнее со спортивными снарядами. Воробьев же, не долго думая, пожаловался на мою "работу". Когда лейтенант узнал истинную причину конфликта, он неожиданно похвалил меня.
Разжалование
Шел мой второй год службы, я уже "шнурок", но все еще нес нелегкое бремя воинской обязанности. Боевое дежурство стало привычным делом, и нередко я заступал не только как техник-электрик, но и как старший оператор главного пульта – должность, положенная старшему лейтенанту. К этой роли меня готовил командир расчета, лейтенант Горшков Александр Александрович. В периоды отпусков офицеров нам с Александром Агеевым, старшим сержантом, приходилось их подменять. Старался избегать дежурств с 8 группой подготовки и пуска, поскольку с их командиром, по совместительству ротным, отношения не сложились. Но, как назло, в начале зимы мне не повезло. На боевое дежурство выпало заступать именно с 8 группой: я – техник-электрик, Саня – оператор. Командиром дежурных сил назначили подполковника Мустафина, а его заместителем – "моего любимого" майора Тышлера. В стужу дежурную смену согревала дровяная печь. Кочегарка располагалась в полуподвале торца здания, но система отопления требовала ручной прокачки горячей воды поршневым насосом, чтобы тепло по трубам разошлось по помещению. Штатного кочегара не было, поэтому поддержание тепла возлагалось на дежурную смену. А это девять солдат и сержантов, которых необходимо было организовать. Как техник-электрик, я был старшим в группе, и потому организация отопления всегда ложилась на мои плечи. Незадолго до этого злополучного дежурства в дивизион прибыло пополнение из учебки, среди них был младший сержант Фегер, сразу приглянувшийся ротному. Тышлер тут же назначил его исполнять обязанности старшины домика дежурной смены, хотя по штату Фегер был химиком-дозиметристом. Авторитета у новоиспеченного "старшины" среди солдат не было никакого: во-первых, молод, во-вторых – протеже Тышлера. Пришлось мне, как старшему по должности, составлять график ночного дежурства у насоса. Естественно, фамилии "дедов" в графике отсутствовали. Свою фамилию поставил первой, чтобы ночью выспаться, а Фегера – в середину ночи. И вот наступило утро… и началось. Оказалось, Фегер одной рукой качал насос, а другой, с гаечным ключом, стучал по трубе отопления, разнося этот лязг по всему зданию. Так он сигнализировал, что его, СТАРШИНУ домика дежурной смены, заставляют заниматься работой, не соответствующей его ДОЛЖНОСТИ. И своего добился! Стук разбудил офицеров, в том числе и Тышлера, и утром началось расследование. Ротный готов был стереть меня в порошок за унижение своего фаворита. Пытался обвинить в издевательстве над молодыми солдатами, не желая слушать никаких объяснений. Моя фамилия в графике, я старше по должности – эти аргументы его не интересовали. Майор приказал сорвать мои лычки, объявив, что разжалует меня в рядовые. Днем меня увидел командир дивизиона, подполковник Мустафин, и сделал замечание за нарушение формы одежды. Я объяснил, что ротный лишил меня звания. Мустафин приказал привести форму в порядок, пообещав сам разобраться с ротным…
Регламентные работы
На боевой стартовой позиции третьего дивизиона РВСН разворачивалось действо: замена ракет в шахте. Отслужившие полгода 8К65У уступали место свежим, доставленным из хранилищ. Ночь, как полог, укрывала таинство перемещения и установки. Тележки, подкатываемые вручную, словно призраки, скользили в полумраке к грозному установщику. Три ракеты заняли свои места на пусковых столах, глубоко в шахтах. 8, 9 и 10 группы подготовки и пуска принялись за священнодействие – подготовку к боевому дежурству. Наряду с нами, группами подготовки и пуска, трудилась ЭРГ – эксплуатационно-регламентная группа. Эти кудесники отвечали за всё: от капризного водоснабжения и вечно барахлящей вентиляции до бесперебойного электроснабжения, включая автономное, обеспечиваемое тремя дизель-генераторами, дремлющими в недрах шахты. Отделение «азотчиков», словно алхимики, с помощью хитроумных установок закачивали под чудовищным давлением в исполинские баллоны азот и воздух – эликсир жизни для грядущего старта. Каждый боевой расчет группы подготовки и пуска вносил свою лепту: первый выверял координаты, направляя стальную стрелу в заданную точку, второй колдовал над пневмо-щитом стартовым (ПЩС), а наш, третий, монтировал графитовые рули, сплетая паутину электрокабелей. Четвертый расчет – «дедушка» ефрейтор Перепеличный и начальник расчета, молодой лейтенант Чуруканов, – на площадке, опоясывавшей ракету на уровне второго этажа, устанавливали крышку лючка, крепя её винтами к корпусу. Шахта, распахнутая навстречу весеннему небу, всё равно томила духотой. Солдаты, свободные от дел, в особенности старослужащие, искали спасения в курилке, жадно глотая свежий воздух. Перепеличный орудовал массивной отверткой, облаченной в медь, пристегнутой ремешком к руке, словно оружие, оберегающее от случайного падения и повреждения стального гиганта. С усилием вкручивая винты, он чувствовал, как ракета, стоящая «сухой» на стартовом столе на четырёх скромных опорах, диаметром всего сто миллиметров, едва заметно покачивается. Лейтенанта пронзил холодок тревоги. Раскачать такую махину было непозволительно легко. Ефрейтор, не моргнув глазом, отправил начальника расчета на противоположную сторону площадки. "Упрись, лейтенант!" – прозвучал приказ. Чуруканов, вцепившись ногами в площадку, а руками в корпус ракеты, силился обуздать её непокорность. Перепеличный, словно акробат, проворно взбежал по ступеням, приваренным к «стакану» – внутреннему корпусу шахты, – вынырнул на поверхность и, обращаясь к курящим, с победной усмешкой продемонстрировал, как он заставил лейтенанта спасать ракету от неминуемого падения. Затем, тихонько спустившись обратно на площадку, он завершил свою задачу, успешно закрепив крышку лючка. Ефрейтор снискал бурю восторга у солдат, а лейтенант так и остался в неведении о своем невольном подвиге.
Служба на "Аэродроме"
Шесть месяцев "учебки" в Котовске, что в Одесской области Украинской ССР, пролетели как один день, и вот нас, новоиспеченных младших сержантов, отправили постигать азы службы в настоящих боевых частях РВСН.Меня и еще человек тридцать сослуживцев забросили в КСАВО, в Талды-Курганскую область, город Сары-Озек, что в Казахстане. Утро 10 мая 1975 года ознаменовалось прибытием в в/ч 33938. После распределения по подразделениям меня и еще шестерых младших сержантов направили в третий (шахтный) дивизион, где на боевом дежурстве несли вахту стратегические ракеты Р-14 "Чусовая".В Котовской учебке я осваивал премудрости "стартовика" – механика-установщика ракет, а попал на должность техника-электрика электросилового оборудования и наземно-проверочного пускового электрооборудования ("прапорская" должность), в 10 группу подготовки и пуска. Командовал группой старший лейтенант Мартыненко, начальником третьего расчета, куда я был распределен, был старший лейтенант Расторгуев, старшим оператором главного пульта – лейтенант-"двухгодичник" Новокрещенов. Старшина роты, старший сержант Синдецкий, при знакомстве нарек меня "Стасом", по отчеству. Командир роты, он же командир 8 группы, – майор Тышлер, а дивизионом командовал майор Мустафин.
Моим наставником стал старшина Авдейчик. Он денно и нощно готовил меня к сдаче допуска на несение боевого дежурства. От моей успешной сдачи зависел срок его увольнения в запас. Через неделю все зачеты были сданы, и он с чистой совестью отбыл в родную Белоруссию. Впервые на боевую стартовую позицию, которую солдаты меж собой называли "ямой", я попал через два дня после прибытия в часть. Привез меня наставник. Шли регламентные работы, и мне провели ознакомительную экскурсию по всем трем пусковым установкам. Мы спустились на лифте на шестой этаж, осмотрели насосные заправщиков, центральную патерну и еще множество таинственных помещений. Выбравшись из шахты на свежий воздух, мы направились к курилке. Я не курю, поэтому остался неподалеку, метрах в десяти-пятнадцати от входа в шахту. Ошеломленный увиденным, я стоял как завороженный. К шахте приближался строй военнослужащих во главе с офицером. Через несколько минут офицер, как оказалось, командир роты майор Тышлер, подошел ко мне с претензией: почему, мол, не отдал честь, когда он вел строй. Тщетно я пытался объяснить майору, что находился на большом расстоянии от строя. Такой ответ лишь разозлил ротного. Он объявил мне замечание и скомандовал: "Идите, товарищ ефрейтор!" На что я машинально ответил: "Есть, товарищ младший лейтенант!" Эта ошибка преследовала меня всю оставшуюся службу. Тышлер мне этого не простил и почти полтора года строил всяческие козни. Сначала, по его распоряжению, в свободное от боевого дежурства время я не вылезал из нарядов по кухне и роте. Это были мои постоянные места несения службы. В первый год службы мне однажды довелось простоять дежурным по роте трое суток подряд. Спасало только то, что мы с Тышлером были в разных группах и заступали на боевое дежурство в разное время, но в роте был его безотказный помощник – старшина Синдецкий. Несмотря на то, что я занимал "прапорскую" должность и все уходили с нее в запас в звании "старшина", я до самого дембеля оставался младшим сержантом. На втором году службы я уже заступал на боевое дежурство старшим оператором главного пульта – должность старшего лейтенанта. Однажды мне довелось заступить на дежурство с 8 группой, чего я всегда старался избегать, и не напрасно. В этот раз Тышлер устроил мне "разгон по полной программе". Он решил, что я обидел его любимчика, молодого сержанта Фегера, и разжаловал меня в рядовые. Разжалование, конечно, потом отменил командир дивизиона, подполковник Мустафин. В общем, поговорка "язык мой – враг мой" как нельзя лучше подходит к моей срочной службе. Я смирился с мыслью, что мое увольнение в запас состоится 31 декабря и раньше Тышлер меня не отпустит. Но случилось непредвиденное. Во-первых, ротного перевели в другое подразделение, и ротным стал мой командир группы, капитан Мартыненко, а он, в отличие от Тышлера, был хорошим и справедливым офицером. Во-вторых, в нашу воинскую часть нагрянула армейская проверка, и подполковник Мустафин пообещал отправить меня в "первую партию", если я успешно сдам проверку по должности старшего оператора главного пульта. Это было сделано для того, чтобы показать, чего может добиться сержант, работая за пультом, в сравнении с офицерами-операторами, которых пять лет готовили в военном училище. Задумка командира дивизиона удалась. Армейская проверка в 3 дивизионе прошла успешно, мне проверяющий генерал-майор пожал руку и объявил благодарность перед строем. Так я заработал обещанную "первую партию". Не дослужив 15 дней до двух лет, я был уволен в запас 1 ноября 1976 года.
Самоволка
Служить выпало нам в солнечном Казахстане – станция Сары-Озек, 40-й километр, «аэродром» в РВСН, 1974-1976 годы. Шел второй год службы. Мы, «шнурки», ощутив вкус вольности, начали немного расслабляться и решили ребята с нашего призыва сходить в самоволку До ближайшего населенного пункта – километров двадцать пять по прямой. Но разве это крюк для бешеной собаки? И задуманное должно было свершиться за одну ночь, а это – все пятьдесят километров туда и обратно. Возглавил наш дерзкий поход новоиспеченный старшина группы подготовки и пуска, младший сержант Валентин Егурнов. Звание получил с должностью. Собралось четверо жаждущих приключений: Егурнов, сержант Епишин, рядовой Афанасьев… четвертого память не сохранила. Облачились наши нарушители воинской дисциплины в спортивные костюмы и, миновав вечернюю поверку, ринулись сквозь горы и степи, во тьму, навстречу дерзкой мечте. Двадцать пять километров до поселка преодолели сравнительно легко, а вот обратный путь оказался суровым испытанием. Первым сдал писарь, он же каптер, рядовой Афанасьев. Обессилел, стал отставать, жаловался на усталость. Вся группа прекрасно понимала: с таким темпом к утреннему подъему им не добраться. Но выход нашли. В очередной раз, дождавшись отставшего Афоню, ребята попросили его не задерживаться, объяснив, что в этих краях водятся волки и одинокий путник – лакомая добыча. Минут через десять-пятнадцать солдат снова отстал. Тогда Епишин, словно тень, скользнул за уступ скалы и затаился. Вскоре мимо него, заплетающимся шагом, скуля, проковылял Афоня и, удалившись метров на пятнадцать-двадцать, продолжил свое мучительное шествие. Сержант издал из самой глотки протяжный, леденящий душу вой, и, словно растворившись в ночи, вернулся к группе. После такого испуга писарь воспрянул духом, рванул вперед, нагнал товарищей и до конца пути не сбавил темпа. К подъему солдаты все равно опаздывали, но им несказанно повезло: в степи повстречался водитель-казах на ГАЗ-51 и, выслушав их мольбы, согласился подбросить до части. Так благополучно завершилась самоволка. А Егурнова через несколько месяцев все равно сняли с должности старшины роты за другую провинность. Но это уже совсем другая история.
Госпиталь
"Сто дней до приказа" остались позади, и наш осенний призыв 1976 года, окрыленный предвкушением "гражданки", лихорадочно готовился к возвращению домой. Кипела работа над дембельскими альбомами, которые офицеры должны были тайком переправить в "Жигулевку" – офицерский район. Особое внимание уделялось шинели. Желательно новой, конечно. Моя же шинель помнила еще алтайца Кожемякина, моего предшественника. Длинная, кавалерийского покроя, с распоркой до пояса, она согревала в холода, но для дембеля была явно непрезентабельна. На парадку и шинель нашивались новые погоны с блестящими металлическими буквами, сверкали литые офицерские пуговицы. (В отличие от нынешних дембелей, мы не стремились превратить форму в попугайскую, но выглядеть достойно считали своим долгом). Служба катилась своим чередом, пока вдруг не пронзила острая боль в правом боку. Боль, лишившая меня утренней зарядки и завтрака. Перед построением собрался консилиум "дедов" моего призыва (за исключением тех, кто был на боевом дежурстве). После тщательного осмотра вердикт был суров: аппендикс! Меня отправили в санчасть. Лейтенант медицинской службы, повторно ощупав мой живот, подтвердил диагноз "дедов". После обеда тот же лейтенант отвез меня в гарнизонный госпиталь в Сары-Озек. Там капитан-хирург, еще раз осмотрев, велел готовиться к операции. Укол… и вот я уже лежу на холодном операционном столе.
– Как переносите новокаин? – спросил капитан.
– Не знаю, – честно ответил я.
После укола капитан предложил лейтенанту попрактиковаться на мне под его чутким руководством. Я взмолился, умоляя лейтенанта из нашей части не экспериментировать. К счастью, он внял моей мольбе, и капитан приступил к операции. Аппендикс удалили и даже показали мне. Затем оба офицера покинули операционную, оставив меня незашитым. Я лежал на жестком столе, чувствуя, как из разреза на ягодице сочится кровь. В голову лезли тревожные мысли: что-то идет не так… Минут через десять, не выдержав, я подал голос. Из смежной комнаты вышли офицеры. Лейтенант небрежно ковырялся в зубах зубочисткой, и это меня почему-то успокоило. Хирург наконец зашил разрез, и два солдата унесли меня в палату. Вскоре меня начало мучительно тошнить – оказывается, я плохо переношу новокаин. И без того паршивое самочувствие усугубилось, когда поздно вечером в палату внесли носилки с человеком, накрытым простыней. Под ней не было одежды, живот представлял собой сплошное кровавое месиво, лишенное кожи, а щека была разорвана, словно ткань, зацепившаяся за гвоздь. Это был капитан-автомобилист. Как рассказал солдат-водитель, два офицера-целинника "отметили встречу" тремя бутылками водки, после чего водитель повез капитана в часть. По дороге офицер открыл дверь и решил покинуть автомобиль, пропахав животом по асфальту. Вскоре в палату вошел полковник медицинской службы в сопровождении нескольких медработников. Капитан, увидев полковника, голый соскочил с кровати, приложил ладонь к виску и попытался отдать честь. Зрелище было комичным, но мне было не до смеха. Лицо капитану зашили прямо в палате, без обезболивания. Он не издал ни звука.
Утром пришла медсестра делать уколы. Очередь дошла до капитана. Он, смертельно перепуганный, при виде крови, поступающей в шприц при внутривенной инъекции, потерял сознание. Его немедленно унесли в отдельную палату. В палате осталось пять человек, все после операций. У всех, кроме меня, в раны попала инфекция. Гной удаляли прямо в палате, что не способствовало моему выздоровлению. Меня снова начало тошнить. Целую неделю я с нетерпением ждал выписки и с нескрываемым удовольствием вернулся в часть для продолжения службы.
Подготовка к увольнению в запас
Дембель – не просто завершение срока службы, а целая эпоха в жизни солдата. Это трудоемкий процесс, который никто не навязывает, но к которому относятся со всей душой. За два года армейской жизни чего только не приходилось делать: шить, стирать, гладить, мыть, штопать, чистить, подстригать друг друга, заниматься фотографией, чистить овощи, квасить капусту, мыть посуду – словом, все то, что дома делала мама. И вот, последние полгода солдат живет предвкушением дембеля, мечтая предстать перед родителями, друзьями, знакомыми и незнакомыми во всем блеске. Осень 1975 года. "Деды"-осенники усердно готовят форму к долгожданному возвращению домой. В нашей группе подготовки и пуска стратегических ракет "Чусовая" таких было всего шестеро: сержанты Юров, Горшков, Мустафаев, рядовой Кожемякин и старшина Сендецкий. В третьем дивизионе их набиралось несколько десятков, а в бригаде – сотни. По одному только виду солдата можно было безошибочно определить, сколько месяцев службы осталось за плечами. Но осенью 75-го командование бригады решило выставить "дедов" напоказ. Был отдан приказ о строевом смотре, где особое внимание уделялось шинелям. Согласно Строевому уставу, расстояние от земли до нижней кромки шинели должно быть строго регламентировано: тридцать два сантиметра, плюс-минус два. При подготовке к дембелю все "деды", конечно же, укоротили свои шинели, и командиры подразделений, готовясь к строевому смотру, приказали им подшить недостающую часть снизу. Для этой цели использовали старые шинели, часто отличающиеся по цвету, да и качество подшивки оставляло желать лучшего. И ходили наши "деды" в шинелях, более напоминающих сарафаны рязанских крестьянок, но сразу было видно – "дембель"! В нашем дивизионе секретарем комсомольской организации был Павел Анохин, ярый борец с дедовщиной. Когда одногодки спрашивали его: "Паша, ты "дед"?", он отвечал: "Я военнослужащий второго года службы". Но шинель к дембелю Паша тоже подготовил: обрезал и потом подшил.