Утренняя электричка, словно грязный зелёный монстр, пожирала пассажиров с перрона старого вокзала почти в центре Ульяновска. Это был скорее не транспорт, а дом престарелых на колёсах, дополненный атрибутами клуба любителей рыбалки и фантастики. Старый вагон, ещё грязный после долгой зимы, медленно и со стоном наполнял своё прожорливое железное чрево. Каждый из пассажиров, казалось, готов был обменять целый день своей жизни на билет — точно выторговывая у судьбы место под солнцем.
Главный контингент — рыбаки. Они вели себя так, будто им известен секрет ловли золотой рыбки, но на самом деле их разговоры крутились вокруг червей. Однако основная цель была не в рыбе. Рыба — лишь повод, для отвода глаз. Главная цель — поймать Легенду. Или стать Легендой самим. А ещё — «беленькая».
— Да, упустил! Метров на пять выпрыгнула! Сом с добрую бочку! — крикнул кто-то на весь вагон, у которого из улова — только старый сапог и чувство собственного достоинства.
Счастье рыбака не в килограммах, а в том, чтобы потом три дня врать жене, соседям и внуку. Причём с выражением лица Шекспира, читающего монолог.
Но рыбаки — цветочки. Ягодки — это вечные бабки. Они сидели поодиночке, перевязанные платками с выцветшими розами, которые, чудится, видели ещё Наполеона. Эти женщины — главная загадка мироздания, сравниться с которой могут лишь тёмная материя и вопрос, куда исчезает второй носок по утрам. Бабульки сверлили друг друга взглядами, словно снайперы-кукушки, мысленно приговаривая: «А ты-то куда, старая кошёлка, намылилась? Я-то в храм, на праздник, а ты, кочерга старая? Давно в зеркало смотрелась? Бывшая коммуняка… По тебе уже тихоходка плачет, а ты всё едешь к чертям на кулички!»
Иногда в эту движущуюся палату № 6 заходили сонные военные. Они спали стоя, спали сидя, спали даже когда смотрели в окно. Уникальное состояние: солдат спит, а служба идёт. Солдат-зомби российского разлива. Если б подсчитать их служебное время, оказалось бы: настоящей службы там процентов десять, остальное — борьба с желанием вздремнуть.
Проблема в том, что рыбаки, завидев форму, тут же начинали тыкать пальцем и кричать: «А вот в семьдесят третьем мы…». Военный автоматически мычал «угу» или «так точно», даже если ему рассказывали рецепт борща из воблы. Он всё равно закрывал глаза и видел маму… или голую бабу.
В какой-то момент в вагон ввалился колоритный тип в резиновых сапогах до пояса, болотной куртке, с кривой удочкой и, обмотанный изолентой точно мумия. Он оглядел пассажиров с видом главнокомандующего и громогласно объявил:
— Товарищи! Две новости. Первая — клёв сегодня будет такой, что даже карась начнёт звонить жене: «Дорогая, я задерживаюсь, тут какой-то сумасшедший утопил всю прикормку!»
Рыбаки оживились, закивали — будто это был научный прогноз или аксиома. Одна бабка, не поднимая глаз, буркнула:
— Вторая — небось, что ты опять забыл бутылку?
Тип не смутился:
— А вторая, уважаемая: я наконец вывел формулу идеального червя! Теперь они не просто живые — они мотивированные. Но есть секрет.
Бабка приоткрыла один глаз:
— Какой?
— Подбадриваю: «Ребятки-червячки, вы не наживка, вы — спецназ! Выполняете стратегическую задачу!»
Военный, дремавший у окна, — ему явно снилось что-то тревожное — вдруг вскинулся и чётко отрапортовал:
— Так точно, товарищ капитан! Черви мотивированы, готовы к выполнению боевой задачи!
Бабки переглянулись. Я засмеялась в голос. А одноглазая старуха почти в конце вагона гранатомётным голосом на весь вагон рявкнула:
— Видали? Вот он, секрет их службы: спят, а всё слышат. Стратегический резерв, чтоб его…
Тип с удочкой вдохновенно продолжил:
— И вот вчера закидываю мотивированную бригаду — и тут бац! На крючке не рыба, а старый ботинок. Я его разглядываю, а он мне подмигивает. Ну, думаю: либо черви перемотивированные, либо я третий день без сна…
— Ботинок — это ты! Третий день под мухой! — Бабка закрыла глаз.
Рыбаки дружно захохотали. Одноглазая неохотно улыбнулась, но тут же сделала вид, что закашлялась. Военный снова заснул, бормоча:
— Ботинок… код «Ботинок»… принят…
Электричка тряслась, скрипела, тормозила на каждой остановке. Тип с удочкой схватился за поручень:
— Ну, я на выход! Желаю клёва без ботинок и червей с трудовой дисциплиной!
Он вывалился наружу, чуть не сбив даму с гигантской сумкой. Та возмущённо крикнула вслед:
— Молодой человек, глаза бы разули!
Бабки синхронно фыркнули:
— Молодой! Молодой он был лет тридцать назад.
Электричка останавливалась каждые десять минут — потому что так надо. Люди заходили, выходили, перегораживали проход баулами с УАЗ, орали в телефон: «ТЫ ГДЕ? Я НА ПЛАТФОРМЕ!» — хотя уже стояли в одном вагоне.
Железный зелёный монстр, ровно отбивая ритм колёс, нёс меня туда, куда душа не рвалась, но куда, как казалось, неумолимо влекло само провидение. Пятьдесят восемь минут — я отсчитывала время, мучительно долгое, чтобы успеть возненавидеть всё человечество. Поезд пришел по расписанию.
Военные выпадали из дверей, даже не проснувшись. Рыбаки выскакивали с криками: «Сегодня точно повезёт!» — держа пустые вёдра точно детский горшок с дерьмом. Но большинство пассажиров, ступая на грязный перрон, щурились под скупым апрельским солнцем и улыбались. Только вечные старухи не двигались. Они прилипли к сиденьям — жвачкой столетней давности.
Вечером электричка поедет обратно, и эти же бабки будут сидеть на тех же местах, встречая усталых, мокрых, подвыпивших рыбаков взглядом: «А мы говорили — безрыбье. А вы, лохи, не верили».
Но я на ту электричку уже не успевала. Я осталась на крошечном вокзале. Застряв между прошлым и будущим, под старым железнодорожным мостом, который, словно радуга, но только черно-серый и без позитива, делил мою жизнь на «до того, как я села в эту дурацкую электричку» и «после того, как в неё не вошла».
Я осталась! Тишина вокзала окутала меня, точно старая шаль — потрёпанная, но тёплая. Часы над головой отсчитывали минуты, которых вроде бы и не было в запасе, а они всё шли. И вдруг я поняла: может, это не задержка, а пауза — та самая, что нужна, чтобы услышать себя. Мост по-прежнему делил мир на «до» и «после», но теперь я поняла: между этим «до» — целая вселенная. Моя вселенная «после»!