все главы здесь
Глава 98
Степан спрыгнул с телеги, снял шапку.
— Прости нас, хозяюшка, — сказал он тихо. — Мы с бедой к тебе, хочь и знай, што у тебе своя имеетси.
Она посмотрела на них — настороженно, без слов.
Степан рассказал все. Не быстро, не торопясь: про Катю, про двойню, про то, что молока нет, про то, что худо ей, и потому ищут кормилицу — не на день, не на два, а пока дети на ноги не встанут.
Аксинья слушала не перебивая. Только пальцы ее все время теребили край фартука.
Когда Степа замолчал, она вдруг отвернулась — и плечи ее задрожали. Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, без воя, будто боялась разбудить кого-то.
— Значить… — проговорила она сквозь слезы. — Значить, кому-то я еще надобна… Токма давеча просила Господа — или подсоби, или прибери нас усех. Как жить без Миньки? Как?
Имя мужа прозвучало глухо, будто она сказала его не вслух, а себе в грудь, и готова вот-вот разрыдаться.
Степан шагнул ближе.
— Надобна жить! — сказал он твердо.
Он сказал это не как утешение — как приказ, от которого нельзя отказаться и продолжил:
— А ты, тетка Аксинья, робятам моим надобна, да и своим тожеть. А мы тебе подсобим в ответ. Вот те крест. Не бросим и потома.
Эти слова легли между ними, как договор, скрепленный не бумагой — нуждой друг в друге.
Она долго стояла так, тихо плача, потом вытерла лицо краем платка и вдруг сказала решительно, будто сама себя подхлестнула:
— Обожди-ка… я чичас.
Решение было принято быстрее, чем она успела его испугаться. И, не глядя больше на них, ушла в хату.
Через минуту слышно стало, как она тихо хлопочет: что-то снимает с полки, складывает, шуршит тряпьем. Потом вышла снова — уже собранная, узелок в одной руке, ребятенок в другой.
Она выпрямилась, посмотрела на Степана и Федора — прямо, без слез.
— Поеду с вамя, — сказала. — Токма с уговором. Вы потома мене подсобитя. Крышу хозяин мой не успел подлатать. Помер…
Федор первым перекрестился. Он всегда крестился не для показу — чтобы самому выдержать то, что берется на плечи.
— Не забудем, — сказал он. — Пока живы — не забудем.
Степан тоже перекрестился и почувствовал, как внутри у него что-то отпускает — не до конца, нет… но стало можно дышать.
— Большенькова тут оставлю, — сказала она, не глядя ни на кого.
Было видно, что слова дались ей тяжело — будто ножом по живому.
— У Пелагеи… суседка моя, ей привычно.
Федор аж задохнулся, будто его палкой под дых стукнули.
— Это чевой ж? — сказал он хмуро. — Пошто дите оставлять?
Федор спросил не укором — болью. Подошел ближе, посмотрел на мальчишку внимательно, по-мужицки, как на живого человека, а не на заботу.
— Ты обоих забирай, баба. Обоих. У нас прокормитси. Не обидим.
Аксинья подняла на него глаза — в них блестели слезы.
— А вы… потянитя? — спросила тихо. — Своих-то двоя, да ить чужие… ишо.
В этом вопросе было больше надежды, чем сомнения.
— Чужих у Бога нет, — отрезал Федор, он верил в это просто и крепко — как верят в землю под ногами.
— А харч у нас есть. Земля не пустая. Не бойси.
Мужик усмехнулся про себя: «Знала бы ты, скольки тама детей!» и принялся вспоминать. Анфиска, Мишаня, Лука, Ванятка, теперь еще двое — Степкиных. Там, где столько ребят, неужели еще двоим места не будет?
— Усем место будеть. Усех прокормим. Ты токма наших прокорми.
Федор вспомнил о недавнем разговоре с дедом Тихоном. А говорили о том, что следующей весной надо бы еще один сруб ставить. Растет приют. Дед просил Федора подсобить им с постройкой. Федя ответил тогда деду:
— А то как жа! И я, и Степка, и Андрей. Все придем. А мабуть, ишо кто из нашенских захочеть.
…Степан уже молча подсадил мальчишку на телегу, усадил рядом с узлами, подложил под него старый армяк.
— Садись, — сказал ему коротко. — Дорога длинныя. Тебе как кличуть?
— Архипкой, — парнишка открыто взглянул на Степу. — А тебе?
— А мене Степаном зови.
Мальчонка кивнул и восхищенно посмотрел на Степу:
— Мой батька, знашь, какой был? Ого!
В этих словах была не хвастливость — гордость и тоска по тому, кто уже никогда не вернется.
Степа улыбнулся с добром.
Аксинья постояла еще миг — будто внутри себя что-то решала, последний узел развязывала, — потом перекрестилась, прижала к себе маленького, что был у нее на руках, и подошла к телеге.
Федор подал руку, помог подняться. Узлы пристроили так, чтобы не трясло, чтобы тепло держали.
Аксинья села, прижала детей к себе, опустила голову.
Телега тронулась. Беркутовка осталась за спиной — маленькая, хилая, со стариками и старухами, которые уже не ждали ничего, кроме конца.
Федор щелкнул вожжами.
— Поехали, — сказал он просто. — Дома разберемси у во всем.
Тем временем в Кукушкино
Как только телега с сыном и мужем скрылась за поворотом, Дарья будто очнулась, словно кто-то резко толкнул ее изнутри. Не раздумывая ни секунды, она накинула платок и почти бегом пошла к Андрею. Что-то толкало в спину: сидеть и ждать она уже не могла.
Андрей был во дворе — возился с чем-то.
— Андрейка!
— заорала Дарья, лишь увидев его. — От благодать какая, што ты у дворе своем!
— А иде ж мене ишо быть? — Андрей выпрямился, прищурился. — По чужим не шастаю. Аньки боюси. Зашибеть.
Андрей заржал громко. Не обращая внимания на шутки парня, Даша крикнула:
— У приют мене доставь. Мигом. Христа ради.
Андрей усмехнулся краешком рта:
— Ить нешто рожать будешь, тетка Дарья? — сказал, оглядывая ее с ног до головы, будто впрямь примеряясь. — Да вродя рано тебе ишо. Живот не так большой…
Дарья остановилась резко, даже не переводя дыхания:
— Не до баловства, Андрейка. Не до ентого.
Голос у нее был такой, что шутка показалась Андрею грехом.
Он глянул внимательнее — и все понял. Улыбка слетела, лицо стало собранным, деловым. Он коротко кивнул:
— Понямши, тетка Дарья. Чичас.
Молча схватил весла, развернулся к хате и крикнул:
— Анна! Я до приюту!
Анна выскочила так быстро, словно за дверью стояла и слушала. Уже на ходу заговорила:
— Ить куды ж с пустыми рукамя, шалыган ты эдакий?! Деду бы табачку, бабке Лукерье платок… да и Настеньке…
— А ну цыц! — оборвал Андрей резко. — Глянь — вона.
Он кивнул на Дарью. Анна перевела взгляд на нее — и в ту же секунду все поняла. Лицо у нее вытянулось, руки сами опустились. Ни слова больше не сказала.
Дарья уже шла к берегу. Андрей догнал ее, шагнул рядом. Шли быстро, почти не глядя друг на друга.
На берегу Андрей оттолкнул свою лодку, сел, взялся за весла.Дарья шагнула тяжело, боязливо.
Берег медленно поплыл сзади. Кукушкино осталось за спиной. Впереди была река, приют… и судьба сына.
Лодка шла ровно. Андрей греб молча, мерно, будто заведенный. Весла входили в воду и выходили из нее с одинаковым глухим вздохом. Ни лишнего движения, ни лишнего взгляда. Лицо пустое, собранное. У него сейчас не было мыслей — только руки, спина, течение. Грести и грести. Делать то, что надо. Для тетки Дарьи. Вон она какая! Вся не в себе будто. Лицо бледное, волосы растрепанные, губы дрожат, пальцы невидимые нитки перебирают.
А тело Дарьи вроде было здесь, в лодке, а голова — там, впереди, в приюте, в той хате, где сейчас решалась чужая и ее собственная судьба, накрепко связанная с этой чужой.
Мысли цеплялись одна за другую, не давая передышки.
«А вдруг Лукерья ужо сказала? Вот прямо так — глянула на яе живот, увнутрь потома, на роды — и сказала. Лизке… Насте. Или, чевой хужа, Степе. Нет, он ба не кинулси так кормилицу искать. Не. Чевой энто я? Кинулси бы! Робяты-то ить ангелочки. Они ж причем?»
Дарья дернулась, будто от холода.
«Нет… не могла Лукерья. Не станеть она языком зазря трепать. Не таковская бабка наша».
Но тут же другая мысль — тяжелая, прилипчивая:
«А ежеля станеть? А ежеля сочла, что надоть?
А ежеля и Настя догадаласи? Она жа тожеть ведаеть ужо».
Дарья смотрела на темную густую воду и видела не реку — обрывки будущего.
Степан. Его лицо, когда он все узнает. Его взгляд — прямой, страшный.
Он Катьку любит…
Любит так, что и правду переживет, и кривду. А вот позор — не всякий переживет.
А ежели Лукерья скажет: «Не твое енто, Дарья, дело. Ужо поздно». А ежеля не согласитси молчать? А ежели скажеть — «Не я решаю, Бог решить?»
Дарья сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.
«Я ж не для себе… Я для сына.
Для яво жизни. Для тово, чтоб не сломалси».
Лодка качнулась на волне. Андрей чуть сильнее налег на весло, даже не дрогнув.
Дарья подняла глаза на него. Здоровый, крепкий, спокойный, уверенный.
Чуть успокоилась тоже. Чужая уверенность иногда спасает лучше слов.
Впереди, сквозь серую дымку, уже начинал вырисовываться берег. Дарья глубоко вдохнула, будто собираясь нырнуть.
«Как будеть — так будеть, — сказала она себе. — А молчать — я умею. И просить — умею. И на колени стану, коль надоть».
Моя искренняя и теплая благодарность тем, кто помогает мне писать главы Вороновой.
здесь можно поддержать
Татьяна Алимова