Миллионер Аркадий Сергеевич Колмогоров не любил сюрпризы. Его жизнь была выверена до секунды: подъем в семь, спорт, завтрак из трех блюд, переговоры, биржа, сделки, ужин с правильными людьми, сон. Даже дыхание, казалось, подчинялось графику. Поэтому, когда его внедорожник с тонированными стеклами свернул на гравийную дорожку загородного дома в четверг, а не в пятницу, как планировалось изначально, это уже само по себе было событием.
Партнеры по сделке в Дубае перенесли встречу, и Аркадий Сергеевич, не привыкший терять время, решил использовать выпавшие сутки для того, чтобы лично проверить, как идет ремонт теннисного корта. Он вышел из машины, поправил манжеты рубашки и сразу заметил неладное.
Дом был слишком тихим.
Обычно из открытых окон второго этажа доносились крики пятилетних двойняшек, Сони и Марка, которые носились по коридорам как ураган. Сейчас же стояла неестественная, почти звенящая тишина. В прихожей пахло не ванилью и пирогами, как обычно по четвергам, а... глиной? Или землей?
— Нина? — позвал он, стягивая туфли. — Я раньше.
Никакого ответа. Он прошел через гостиную с мраморным камином и итальянской мебелью, которую лично выбирала его бывшая жена, и замер. Вход в детскую игровую комнату был закрыт, но из-за двери доносилось негромкое, ритмичное бормотание.
Аркадий приоткрыл дверь на два сантиметра.
То, что он увидел, заставило его замереть на целую минуту.
Няня, тридцатипятилетняя Марина с овальным лицом и вечно собранными в тугой пучок русыми волосами, сидела на полу посредине комнаты. Вокруг нее был выложен круг из свечей — настоящих, восковых, — хотя в доме категорически запрещалось зажигать открытый огонь. На коленях у нее лежала раскрытая книга в кожаном переплете с какими-то непонятными знаками. Рядом стояла миска с чем-то темно-красным, похожим на толченые ягоды.
Но самое страшное было не это.
Соня и Марк сидели напротив няни, совершенно неподвижно, с закрытыми глазами. Их маленькие ладошки были вытянуты вперед, и из кончиков пальцев... Аркадий моргнул, решив, что у него начались галлюцинации. Из пальцев детей исходил тонкий, едва заметный золотистый пар. Он поднимался в воздух и сворачивался в спираль, которая медленно вращалась над головой няни.
— ...и пусть веки их не дрогнут, — шептала Марина низким, певучим голосом, которого Аркадий у нее никогда не слышал. — И пусть они не помнят, не знают, не чувствуют. А ты, корень старый, гни в земле, как я скажу.
Она провела рукой над миской, и темно-красная масса задымилась — не горячо, а странно, влажно, как выдыхаемый в мороз воздух.
Аркадий резко распахнул дверь.
— Что здесь происходит?!
Свечи погасли все разом, как будто кто-то выключил их единым движением. Золотистый пар исчез. Дети открыли глаза и уставились на отца сонными, ничего не выражающими взглядами.
Марина, в отличие от них, не испугалась. Она медленно закрыла книгу, поднялась, отряхнула юбку и посмотрела на миллионера абсолютно спокойными, даже усталыми глазами.
— Аркадий Сергеевич, — сказала она тем же ровным голосом, каким докладывала о съеденных кашах и сделанных уроках. — Вы приехали на день раньше.
— Я спросил, что вы делаете с моими детьми! — заорал он, чувствуя, как страх смешивается с яростью.
Марина вздохнула. Она подошла к нему вплотную — что было странно, потому что няням не положено подходить к хозяевам так близко, — и тихо сказала:
— Я спасаю их от того, что вы им передали.
Аркадий поперхнулся воздухом.
— Что?..
— Ваш дед, Илья Колмогоров, — начала Марина, убирая волосы за ухо, — не первый миллионер в роду. Он был первым, кто в девяностых поднялся на крови. Но он понимал, что делает. И перед смертью он пришел к одной женщине, моей бабке, и попросил ее снять с себя проклятие, которое на него легло. Она сказала: «Илья, я не могу снять. Я могу только перекинуть на того, кто родится следующим». И он согласился.
— Чушь, — прошептал Аркадий, но ноги почему-то стали ватными.
— Чушь? — переспросила Марина. — А вы не замечали, что Соня в три года не могла заснуть без того, чтобы не обвести вокруг кровати мелом? А Марк? Он рисовал одни и те же символы в блокноте, и вы думали, что это просто каракули. Я уже три года с ними, Аркадий Сергеевич. Я не няня. Я хранительница. И эти ритуалы, которые вы сейчас увидели, — единственное, что не дает дедушкиному проклятию сожрать их души до того, как им исполнится семь.
В комнате повисла тишина. Дети снова закрыли глаза, но теперь мирно, привалившись друг к другу, как котята.
Аркадий сел прямо на пол, испортив брюки за десять тысяч долларов, и спросил совсем другим, сломленным голосом:
— И что теперь делать?
Марина открыла свою книгу, перелистнула несколько страниц и, не поднимая глаз, ответила:
— Теперь, Аркадий Сергеевич, вы будете платить мне в три раза больше. И никому не расскажете об этом разговоре. А когда Соне и Марку исполнится семь — проклятие перейдет на следующего в роду. Надеюсь, у вас есть еще дети.
Он поднял на нее глаза, и впервые в жизни миллионер, который покупал и продавал людей одним росчерком пера, почувствовал, что находится не на той стороне силы.
— Других детей нет, — выдавил он.
Марина улыбнулась той улыбкой, от которой в комнате стало холодно.
— Значит, будете молиться, чтобы эти двое прожили долго. Или найдете того, кто согласится принять проклятие за деньги. Вы же умеете договариваться, Аркадий Сергеевич.
Она закрыла книгу, подошла к детям, нежно поправила одеяло, которое накрыло их обоих, и бросила через плечо:
— Ужин через час. Борщ, как вы любите. А свечи, простите, я уберу.
Миллионер остался сидеть на полу, глядя на свой идеальный дом, где снова воцарилась тишина. Только теперь эта тишина казалась ему не спокойствием, а чем-то живым, тяжелым и очень, очень древним.
На следующее утро Аркадий Сергеевич проснулся в своей спальне на втором этаже с таким ощущением, будто всю ночь таскал мешки с цементом. Он лежал, глядя в лепной потолок, и перебирал в голове вчерашние события, надеясь, что это был нервный срыв на почве переутомления. Он даже почти убедил себя, когда услышал снизу голос Марка.
— Марина, а сегодня мы будем рисовать больную куклу?
— Обязательно, — спокойно ответила няня. — Но сначала завтрак. Соня, не трогай мел, он ещё не освящён.
Аркадий сел на кровати так резко, что у него хрустнула шея. Он натянул халат, спустился вниз и застал идиллическую картину: дети за столом ели овсяную кашу с ягодами, Марина наливала себе чай. Никаких свечей, никакого золотистого пара. Всё выглядело до абсурда нормальным.
— Доброе утро, Аркадий Сергеевич, — сказала Марина, не поднимая глаз. — Вы плохо спали. Я положила вам в кофе настойку зверобоя и ещё кое-что от ночных кошмаров.
— Откуда вы знаете, что мне снились кошмары?
— Вы кричали. Соня проснулась, но я её успокоила.
Миллионер сел за стол, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Дети посмотрели на него пустыми, какими-то слишком взрослыми глазами, а потом Соня вдруг спросила:
— Папа, а почему у тебя в кабинете на двери нарисован знак?
— Какой знак? — не понял он.
— Тот, который нельзя стирать. Марина сказала, что он там был уже, когда мы приехали. И что его нарисовал дедушка.
Аркадий замер. Кабинет в загородном доме достался ему от отца, а отцу — от деда Ильи. Он никогда не обращал внимания на дверь — обычная дубовая дверь с патиной. Но сейчас он вдруг отчётливо вспомнил: на верхнем косяке действительно была вырезана какая-то закорючка, похожая на перевёрнутую восьмёрку и спираль одновременно.
— Марина, — тихо сказал он, — объясните мне всё с самого начала. Без эзотерики. Просто факты.
Няня отставила чашку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который наконец задал правильный вопрос.
— Хорошо. Факт первый: ваш дед Илья Колмогоров в 1994 году убил своего партнёра по бизнесу — Виктора Шапиро. Не руками, конечно. Он нанял людей, и те инсценировали несчастный случай. Но Шапиро был не простым еврейским мальчиком из Одессы. Его мать была потомственной знахаркой. Перед смертью она прокляла Илью. Не в смысле «чтоб ты сдох». Хуже. Она привязала его удачу к смерти. Каждый раз, когда Илья кого-то убивал или разорял, удача росла. А с ней росло проклятие. К концу жизни ваш дед был самым богатым человеком в трёх областях и самым проклятым во всей России.
Аркадий хотел сказать, что это бред, но не мог. Слишком много совпадений. Слишком много странных смертей в семье. Его отец, например, разбился на машине, которая по всем отчётам была исправна. Двоюродный брат повесился в тридцать лет без всякой причины.
— Факт второй, — продолжила Марина. — Перед смертью Илья пришёл к моей бабке. Она была последней, кто ещё умел делать перенос проклятия. Не снятие — снять такое нельзя. Только перевесить. Илья заплатил ей огромные деньги — не деньгами, а землёй, кстати. А она перенесла проклятие на следующего по мужской линии. То есть на вашего отца. А когда отец погиб, оно перешло на вас. Вы думаете, почему ваша первая жена сошла с ума и попала в клинику? Не из-за измен, Аркадий Сергеевич. Проклятие съело её рассудок, потому что она была слишком близко к вам.
Миллионер побледнел. Он вдруг вспомнил, как Лиза, его первая жена, в последние месяцы их брака ходила по дому с ножницами и что-то вырезала из штор. Он думал — послеродовая депрессия. Врачи подтвердили. Но теперь...
— А дети? — прошептал он. — Они же не по мужской линии?
— Самое интересное, — Марина понизила голос, хотя дети уже ушли в игровую, — проклятие не разбирает линии. Оно ищет самую слабую и самую чистую цель. А кто чище детей? Когда Соня и Марк родились, проклятие почти мгновенно перекинулось на них. Оно почуяло их энергию и рвануло. Я тогда ещё работала в детском доме — ваша бывшая жена привозила туда вещи. Я увидела Соню в коляске и поняла всё. У неё уже тогда были тени под глазами. В три месяца, Аркадий Сергеевич. В три месяца у ребёнка не бывает теней, если только его не жрёт что-то изнутри.
Аркадий сжал край стола так, что побелели костяшки.
— И что вы делаете с ними каждый вечер? То, что я видел вчера?
— Я оттягиваю проклятие на себя, по чуть-чуть. Свечи — это канал. Красная масса — кровь животного, смешанная с травами, она работает как губка. Золотой пар — это частицы проклятия, которые я вытягиваю из детей. Потом я перерабатываю их через себя. Но я не могу делать это бесконечно. Моя бабка умерла в сорок семь. Её мать — в тридцать девять. Я сейчас тридцать пять. Если проклятие не перевесить на кого-то ещё до того, как мне исполнится сорок, я умру. А дети получат всю накопленную дозу разом. Они даже не проснутся на следующее утро.
В кухне повисла тишина. Где-то в доме щёлкнул термостат — обычный бытовой звук, но сейчас он прозвучал как выстрел.
— Сколько у нас времени? — спросил Колмогоров.
— Полтора года. Может, два. Если я буду работать без выходных.
— Почему вы не сказали раньше?
Марина встала, подошла к окну, посмотрела на идеально подстриженный газон.
— Потому что мужчины в вашей семье не верят в проклятия, пока не увидят своими глазами. Я ждала, когда вы приедете не вовремя. Судьба, знаете ли, любит такие совпадения.
Аркадий Сергеевич сделал то, чего не делал никогда в жизни. Он встал, подошёл к няне, которая оказалась единственным человеком, способным держать в узде древнее зло, и сказал:
— Что нужно делать? Говорите. Деньги — не вопрос.
Марина повернулась к нему. В её глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение.
— Для начала — нанять бригаду. Мне нужны помощники. Трое. Один должен уметь работать с металлом, второй — с землёй, третий — не бояться мёртвых. Потом мне нужен доступ к останкам вашего деда. Его перезахоранивали три раза, я знаю. В последний раз — в закрытом гробу. Я хочу знать, что там на самом деле.
— А потом?
— А потом, Аркадий Сергеевич, мы с вами поедем в Одессу, найдём могилу матери Виктора Шапиро и попробуем договориться с мёртвой. Если она согласится снять проклятие — отлично. Если нет... — Марина помолчала. — Если нет, то придётся найти добровольца, который примет его на себя. За очень большие деньги. И у этого добровольца не должно быть родных, которых жалко.
Миллионер молча кивнул. Он уже знал, где искать такого человека. В его бизнесе всегда находились люди, которых не жалко.
В тот же вечер Аркадий Сергеевич не уехал в город, как планировал. Он остался в загородном доме, сидел в гостиной и смотрел, как Марина проводит вечерний ритуал. Теперь он не прятался. Он сидел на диване, стиснув подлокотники, и смотрел, как из пальцев его детей течёт золотой пар, как няня шепчет древние слова, как кровь в миске закипает без огня.
А когда дети, обессиленные, но спокойные, уснули, Марина вышла из комнаты шатаясь. Из её носа текла кровь.
— Всё хуже, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Сегодня проклятие сопротивлялось. Оно узнало вас. Оно чувствует, что вы рядом, и злится.
— Чего оно хочет? — спросил миллионер, глядя на её бледное лицо.
Марина посмотрела на него усталыми, глубокими глазами.
— Оно хочет, чтобы вы сделали то же, что и ваш дед. Чтобы вы убили. Убийство питает его. Чем больше вы разрушаете жизни, тем сильнее проклятие. А вы, Аркадий Сергеевич, за последние пять лет разорили три завода, довели до самоубийства двух директоров и выиграли тендер у компании, которая после этого обанкротилась и оставила без работы четыреста человек.
Аркадий хотел возразить. Хотел сказать, что это бизнес, что это честная конкуренция, что так работает рынок. Но слова застряли в горле.
Потому что он вдруг понял: каждое его «успешное» решение последних лет было не его волей. Это проклятие толкало его. Шептало. Подсказывало. А он, умный, рациональный, просчитывающий всё на десять ходов вперёд, даже не заметил, что стал марионеткой.
— Что мне делать? — спросил он в третий раз за сутки.
— Прямо сейчас? — Марина усмехнулась, вытирая кровь. — Идите в кабинет, возьмите молоток и выломайте тот косяк с дедовским знаком. Сожгите его в саду. Не на участке — за забором. И не смотрите на пламя. Это первое.
Аркадий встал. Взял со стойки для инструментов тяжёлый молоток. И пошёл в кабинет.
Дубовая дверь, резной косяк, та самая спираль с перевёрнутой восьмёркой. Он ударил раз — дерево даже не треснуло. Второй — полетели щепки. Третий — косяк поддался. И когда он выломал проклятый кусок дерева и вынес его за забор, ему показалось, или воздух действительно стал чище?
Он развёл костёр, бросил в него дерево и отвернулся, как велела Марина. Пламя за спиной выло странным, почти человеческим голосом. А когда огонь погас, Аркадий Сергеевич Колмогоров, миллионер, хозяин заводов, газет, пароходов, впервые за много лет не пошёл проверять биржевые сводки.
Он зашёл в детскую, поцеловал спящих Соню и Марка в лбы, сел в кресло и просидел там до утра, слушая их ровное дыхание.
На рассвете Марина нашла его спящим в кресле, сжимающим в руке обгоревший кусок дерева. Она тихо вытащила щепку, положила в карман и накрыла миллионера пледом.
— Третий шаг, — прошептала она, — самый трудный. Вам придётся изменить свою жизнь. Не для того, чтобы спасти себя. Для них.
Она посмотрела на детей, потом на мужчину, который спал в её пледе, и впервые за долгие годы позволила себе слабую, почти неслышную надежду.
Может быть, этот Колмогоров окажется лучше предыдущих.
На следующее утро Аркадий проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. За окном ещё было серо, и в детской горел только ночник — маленький светлячок в форме луны.
— Папа, — голос Сони был совсем тихим, почти недетским. — Он пришёл.
Аркадий мгновенно проснулся. Не от испуга — от холода. Воздух в комнате стал плотным и липким, как кисель. Он посмотрел на дверь. Там, в проёме, никого не было, но тень от люстры на стене почему-то падала не вниз, а вбок, словно кто-то невидимый стоял посреди комнаты и перегораживал свет.
— Марина! — крикнул он, но голос прозвучал глухо, будто он кричал в подушку.
Марина уже была здесь. Она вбежала босиком, в одной длинной рубахе, с распущенными волосами — впервые Аркадий видел её без привычного пучка. В руке она держала ту самую книгу в кожаном переплёте, и страницы её светились слабым зеленоватым светом.
— Соня, Марк, закройте глаза и не открывайте, что бы ни случилось, — приказала она. Дети послушно зажмурились, вцепившись друг в друга.
Марина подошла к невидимой тени, раскинула руки и начала читать. Аркадий не понимал ни слова — язык был гортанным, тягучим, похожим на древний арамейский или что-то ещё более древнее. Зелёный свет из книги полетел в сторону тени, и на секунду в воздухе проявилось лицо.
Это был не дед Илья. Это был старик с длинной седой бородой и провалившимися глазницами — Виктор Шапиро, тот самый убитый партнёр. Его рот открылся в беззвучном крике, и комната наполнилась запахом гнилой земли.
— Он не договорится, — прошептала Марина, падая на колени. Из её носа снова хлынула кровь, но теперь она была почти чёрной. — Он хочет забрать детей прямо сейчас. Я не сдержу.
Аркадий Сергеевич, человек, который привык управлять, контролировать и побеждать, вдруг понял, что его обычные методы здесь не работают. Не помогут ни деньги, ни адвокаты, ни силовые структуры. Осталось только одно — то, чего он избегал всю жизнь.
Он встал между няней и призраком.
— Слушай сюда, — сказал он голосом, каким отдавал приказы на советах директоров. — Ты, старый мешок с костями. Твоего убийцу уже нет в живых. Дед сдох в мучениях — я проверял медицинские карты. Если ты хочешь мести — забирай меня. Но детей не трогай.
Тень колыхнулась. В воздухе материализовался запах палёной шерсти, и Аркадий почувствовал, как что-то холодное входит в его грудь, прямо в сердце.
— Нет! — закричала Марина. — Вы не знаете, что делаете! Если вы примете проклятие на себя полностью — вы умрёте в течение суток! Ваше тело просто рассыплется!
— А дети?
— Дети будут чисты, — выдохнула она. — Но вы...
— Я всё решил, — оборвал её Аркадий.
Он подошёл к детям, поцеловал каждого в макушку, погладил по спинам. Соня и Марк даже не пошевелились — они всё ещё лежали с закрытыми глазами, послушные приказу няни.
— Скажи мне слова, — повернулся он к Марине. — Те, которые переведут проклятие с них на меня. Ты же умеешь.
Марина смотрела на него с ужасом и восхищением одновременно. В её глазах стояли слёзы.
— Умею, — прошептала она. — Но я не хочу.
— Это не тебе решать. Я их отец.
Она зажмурилась, прошептала что-то себе под нос — возможно, ругательство, возможно, молитву — а потом кивнула и открыла книгу на последней странице. Там не было ни букв, ни символов. Был только чистый пергамент, на котором она сама вывела слова той ночью, когда поняла, что другого выхода не останется.
— Читайте за мной, — сказала она.
И Аркадий Сергеевич Колмогоров, миллионер, владелец заводов, газет и пароходов, прочитал вслух древнее заклинание, которое стоило ему жизни.
Он почувствовал, как проклятие выходит из детей — они оба выдохнули одновременно и расслабились, впервые за долгие годы по-настоящему глубоко заснув. А потом почувствовал, как всё это входит в него. Тысяча игл, миллион осколков, вся боль, которую дед Илья причинил людям, и вся ненависть, которую породила мать Шапиро. Всё это стеклось в его сердце и начало пожирать его изнутри.
Он упал на колени. Кожа его стала серой, как пепел. Глаза потускнели.
— Марина... — прохрипел он. — Спасибо.
— Не умирайте, — зарыдала она, пытаясь удержать его, но её руки проходили сквозь него, как сквозь дым. — Пожалуйста, не умирайте. Я найду способ. Я поеду в Одессу, я раскопаю могилу, я...
— Не надо, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни страха, ни сожаления. Только странное, незнакомое ему самому спокойствие. — Я первый Колмогоров, который умер не как тварь. Скажи детям... скажи, что папа уехал в командировку. Надолго.
Он закрыл глаза. И исчез.
Не умер — исчез. Тело его растворилось в воздухе, оставив на паркете только мокрый след, похожий на отпечаток босой ноги, и маленькую щепку от того самого косяка, который он сжёг прошлой ночью.
Марина сидела на полу в детской и плакала. Плакала так, как не плакала с детства — в голос, навзрыд, размазывая по лицу слёзы и чёрную кровь.
А потом она взяла себя в руки. Вытерла лицо подолом рубахи. Спрятала щепку в книгу. И пошла звонить своему человеку в Одессу — тому самому, который умел работать с землёй.
Потому что она обещала Аркадию, что найдёт способ. И она всегда держала слово.
Прошло семь лет.
Соня и Марк выросли здоровыми, шумными, обычными детьми. Они ходили в школу, ссорились из-за планшета, ненавидели брокколи и любили собак. Никаких теней под глазами, никаких странных рисунков, никаких золотых паров по ночам.
Марина осталась с ними — теперь уже официально как опекун. Аркадий Сергеевич завещал ей всё состояние, оформив документы за три дня до своей гибели. Адвокаты удивились, но не спорили: подписи были настоящие.
Она так и не вышла замуж. Не потому, что не могла — находились желающие, ещё бы, такое приданое, — а потому, что ждала. Каждый вечер она открывала ту самую книгу и смотрела на чистую страницу, где когда-то были написаны слова переноса. И каждый вечер страница была пуста.
Но в один день — обычный вторник, когда за окном моросил дождь, а Соня спорила с Марком из-за последнего куска пиццы — в дверь позвонили.
Марина открыла. На пороге стоял мужчина в дешёвом плаще, мокрый, с чёрной повязкой на левом глазу. В руке он держал такую же книгу, как у неё, только с серебряными застёжками.
— Здравствуйте, — сказал он голосом, который она никогда не могла забыть. — Я, кажется, обещал вернуться.
Марина посмотрела ему в лицо. В единственный глаз. И узнала.
— Аркадий? — прошептала она.
— Он самый, — мужчина криво усмехнулся. — Проклятие не убило меня. Оно зашвырнуло меня в другое место. Время там течёт иначе. Я прошёл через три войны, два голода и одну любовь, которая чуть не свела меня с ума окончательно. Но я нашёл выход. И я обещал, что вернусь к детям.
— Ты опоздал на семь лет, — сказала Марина, не в силах сдержать слёзы.
— Я знаю, — он шагнул через порог. — Но я пришёл не к детям. Я пришёл к тебе.
Из кухни выскочили Соня и Марк, теперь уже двенадцатилетние подростки, и замерли, глядя на странного гостя. Марк нахмурился. Соня прищурилась.
— Марина, кто это? — спросила она.
Марина посмотрела на мужчину. На его единственный глаз. На знакомый разрез губ. На то, как он держит плечи — точно так же, как тот самый миллионер, который когда-то выломал дверной косяк молотком и сжёг его за забором.
— Это... — она запнулась. — Это ваш папа.
— Папа умер, — спокойно сказал Марк. — Ты сама нам сказала.
— Я ошиблась, — ответила Марина, и впервые за семь лет её голос дрогнул не от боли, а от надежды. — Очень сильно ошиблась.
Мужчина снял мокрый плащ, положил книгу на тумбочку и опустился на одно колено, чтобы быть на уровне детей.
— Марк, — сказал он. — Соня. Я знаю, вы меня не помните. Вы были слишком маленькими. Но я помню вас. Каждую минуту каждого дня. И я не прошу меня прощать. Я прошу только об одном — позвольте мне попробовать стать вашим отцом. Настоящим. Без проклятий. Без теней. Просто папой.
Соня первая шагнула вперёд и неловко, по-детски, положила ладонь на его щетинистую щёку.
— У тебя холодная кожа, — сказала она.
— Я был там, где всегда холодно, — ответил он.
— А глаз где потерял?
— Отдал за карту, которая привела меня домой.
Марк молчал. Потом подошёл, взял отца за руку и повёл на кухню.
— У нас осталась пицца, — буркнул он. — Если успеем, пока Соня не сожрала.
Марина стояла в прихожей, прижимая к груди книгу, и смотрела, как мужчина, который когда-то был миллионером, а потом стал никем, а теперь снова пытался стать человеком, идёт на кухню, держа за руки своих детей.
Она закрыла дверь. Сняла с вешалки его мокрый плащ. И пошла заваривать чай — много чая, потому что разговора предстояло много.
А на подоконнике в детской, в старой банке из-под варенья, лежала маленькая обгоревшая щепка. И если бы кто-то присмотрелся повнимательнее, он бы заметил, что на щепке проступил новый знак — не спираль и не перевёрнутая восьмёрка, а тонкая, едва заметная веточка, похожая на распускающуюся вербу.
Знак того, что даже самое древнее проклятие можно переплавить в нечто другое. Если очень захотеть. И если есть ради кого.
Конец.