Женя сидела на кухне и пересчитывала — третий раз за вечер — июньские платежи, когда в коридоре хлопнула дверь и раздался голос Ларисы: «Кость, я на минутку, чайник не ставь».
Минутка у Ларисы — это полтора часа минимум. Женя убрала тетрадку с расчётами под хлебницу и вышла в комнату.
Лариса уже сидела за столом, напротив Кости. Сбросила босоножки у порога, подобрала ноги на стул — как к себе домой. Костя ел суп.
— Кость, у меня тема, — Лариса даже не повернулась к Жене. — Мне в июле Данилку и Вику некуда деть. Совсем. Я курсы прохожу, мне надо на очные занятия ходить, а мамы нет, сам знаешь. Я их к вам привезу на две недели. Ты же не откажешь.
Это было не «можно?» и не «как вы смотрите?». Это было «я привезу».
— В июле мы в Анапе, — сказала Женя.
Лариса повернулась. Медленно, всем корпусом — как поворачивается человек, который услышал что-то несерьёзное и хочет дать шанс исправиться.
— Женечка, ну какая Анапа, вы же не зарабатываете столько. Это же в рассрочку? Откажи, верни деньги, а детей моих заберёте — и всем хорошо. На море ещё успеете, вам не к спеху.
Женя посмотрела на Костю. Костя ел суп. Макал хлеб в бульон, аккуратно, чтоб не капнуть на стол. Молчал.
Лариса ушла через сорок минут. Обсудила с Костей, что у Данилки аллергия на клубнику, что Вика капризничает без ночника, и что привезёт их третьего июля, «если вы не против, ну или четвёртого, я ещё посмотрю». Женя всё это время мыла посуду. Тарелку за тарелкой. Как автомат.
Когда дверь за Ларисой закрылась, Женя вытерла руки о полотенце и села напротив мужа.
— Костя, ты серьёзно?
— Ну а что? Она же сестра. Ей правда некуда детей деть. А в Анапу можно в сентябре — бархатный сезон, дешевле даже.
— Василиса в сентябре в школу идёт. Первый класс. Ты забыл?
— Ну в октябре. Или на следующий год. Лар, она одна. Ей тяжело. А ты — у тебя я есть.
Женя положила полотенце на стол. Ровно, параллельно краю.
— То есть у меня ты есть — и этого должно хватить? А где «ты» был, когда я два месяца ездила в колл-центр с температурой, чтобы не потерять премию и закрыть платёж? Где «ты» был, когда я в феврале оформляла рассрочку и считала до копейки, чтобы нам хватило?
— Ну не начинай.
— Ты мне сам сказал: «Оформляй, я за. Василиска должна увидеть море. Клянусь, дотянем». Это были твои слова, Костя. Февраль, кухня, ты стоял вот тут и говорил.
— Ну говорил. Тогда я не знал, что Лариса попросит. Обстоятельства изменились.
— Обстоятельства не изменились. Изменился ты — когда сестра попросила.
Костя встал, сполоснул тарелку, поставил в сушилку. Всё молча. Ушёл в комнату. Через стенку было слышно, как включился телевизор.
Женя открыла холодильник — достать кефир для Василисы. На дверце, между магнитом из «Магнита» и расписанием дежурств, висели три магнитика с дельфинами. Она их купила в «Фикс Прайсе» в феврале, когда оформила тур. Для мотивации. Каждый раз, открывая холодильник, Василиса трогала их пальцем и говорила: «Мам, а дельфины правда есть в Анапе? А они кусаются?»
Восемьдесят четыре тысячи на троих. Полупансион — завтрак и ужин, обед свой, но это уже детали. Четырнадцать тысяч в месяц, шесть платежей, без процентов, если вовремя. Три платежа Женя уже закрыла. В марте пришлось отказаться от новых зимних сапог. В апреле — не пойти к стоматологу, хотя шестёрка сверху ныла вторую неделю. В мае Костя получил за два заказа меньше обычного, и Женя перезаняла у коллеги Светы три тысячи до зарплаты, чтобы не сорвать график.
И вот теперь Лариса — «какая Анапа». Лариса, которая третий год «в поиске себя», у которой двое детей и однушка на Кирова, которая от Кости ни разу в жизни не услышала слова «нет». Потому что «она же сестра, ей тяжело, она одна».
Женя закрыла холодильник. Дельфины качнулись.
В воскресенье Женя повезла Василису к маме в Новокуйбышевск. Электричка, сорок минут, потом десять пешком. Тамара Ивановна, шестьдесят семь лет, бывшая медсестра, сейчас на пенсии — подрабатывала на полставки в регистратуре поликлиники, но с января бросила, ноги стали подводить.
Василиса убежала в огород ловить кота. Женя села на крыльце рядом с мамой и рассказала. Не жаловалась — просто пересказала, как было. Слово в слово.
Тамара Ивановна долго молчала. Чистила молодую редиску с грядки — обрезала хвостики, складывала в миску.
— Женечка, я тебе одну вещь скажу, и ты запомни. Когда мужчина молчит, пока его сестра решает за твою семью, — он не нейтральный. Он на её стороне. Он просто хочет, чтобы ты сама сдалась, а он бы остался хорошим для всех.
Мама смахнула ботву в ведро.
— Не дай ему.
Женя молчала. Потому что мама за тридцать секунд сказала то, что она сама три дня не могла ухватить и сформулировать. Вот это ощущение — что Костя не «между», не «растерялся», не «не знает, как поступить». Он знает. Он выбрал. Просто хочет, чтобы грязную работу — отмену, скандал, разочарование дочери — сделала Женя. А он посочувствует потом.
— Мам, а если я поеду без него?
Тамара Ивановна посмотрела на неё и ничего не сказала. Только кивнула — коротко, как кивают, когда человек наконец догадался сам.
Вечером, когда Василиса уснула, Женя вошла в комнату. Костя лежал на диване, листал телефон.
— Костя, я не отменяю рассрочку. Мы едем в июле. Если Лариса хочет привезти детей — пусть привезёт. Тебе. Ты с ними и посидишь. А мы с Василисой — на море.
Костя сел. Телефон упал между подушек.
— То есть ты без меня поедешь?
— Ты выбрал без меня. Я просто приняла твой выбор.
— Жень, ну это бред какой-то. Я ничего не выбирал. Я просто сказал, что сестре надо помочь.
— Ты не «просто сказал». Ты сидел и молчал, когда она мне в лицо говорила, что нам не по карману отпуск. Ты не вступился. Ты не сказал: «Подожди, мы уже оплатили, мы едем». Ты ел суп.
— Ну и что мне было — орать на сестру?
— Не орать. Сказать: «Лар, мы планировали. Давай другой вариант». Одно предложение, Костя. Ты его не сказал.
Он встал, прошёлся по комнате. Двушка-хрущёвка — три шага в одну сторону, три обратно.
— Ладно. Делай как хочешь. Только потом не жалуйся.
— Я четыре года не была на море. Мне не на что жаловаться — я привыкла.
На следующий день позвонила Лариса. Не Жене — Косте. Женя слышала из кухни обрывки.
— Ну Кость, ну что она как маленькая... Ну серьёзно, восемьдесят тысяч на эту Анапу, можно подумать Мальдивы... Да я ей потом верну, ну частично, ну когда смогу...
Костя что-то бубнил в ответ. Женя не прислушивалась. Она заполняла Василисе медицинскую карту для школы — прививки, группа здоровья, заключение педиатра. В сентябре первый класс, и к нему готовиться надо уже сейчас: форма, рюкзак, канцелярия, сменка. Это ещё тысяч десять-двенадцать минимум. Но это в августе. Сейчас — июль. Сейчас — море.
Вечером Костя сказал:
— Лариска обиделась.
— На что?
— Ну что я не могу детей взять. Она говорит — ты настроила.
— Костя, ты-то ей что сказал?
— Что мы едем в Анапу.
Женя подняла глаза. Первый раз за неделю Костя произнёс «мы едем» — а не «вы едете».
— Мы?
— Ну, — он почесал затылок. — Я тоже хочу. Василиска-то первый раз море увидит. Я что, пропущу?
Женя хотела сказать: «Ты неделю назад был готов пропустить, и тебя это не напрягало». Но промолчала. Не потому что простила. А потому что устала.
— А Лариса?
— Ну, я ей сказал, что мы не можем. Пусть маму Оли попросит, Данилка же с Олей в одном классе, они дружат.
— Ты это сам придумал или она предложила?
— Сам.
Женя кивнула. Но внутри что-то не складывалось. Костя сделал правильную вещь — но только когда понял, что она уедет без него. Не потому что он за неё. А потому что ему стало некомфортно.
За неделю до отъезда Женя собирала чемодан. Василиса сидела рядом и складывала свои вещи — майки, шорты, панамку.
— Мам, а папа точно едет?
— Точно.
— А тётя Лариса не придёт опять?
Женя остановилась. Василиса смотрела снизу вверх — серьёзно, без улыбки. Семь лет, а всё слышит. Всё понимает. Может, не словами, но интонациями — точно.
— Не придёт. Мы едем втроём.
— Хорошо. А то я уже испугалась, что мы опять никуда.
«Опять никуда» — вот так для ребёнка звучали эти четыре года. Не «мы копим», не «пока не получается», а «опять никуда». Женя присела, обняла дочь. Василиса пахла детским шампунем и жвачкой.
Костя поехал. Всю дорогу в поезде был нормальный — шутил с Василисой, покупал ей мороженое в вагоне-ресторане, помогал застилать верхнюю полку. Как будто ничего не было. Как будто он с самого начала собирался и не было никаких двух недель, когда Женя засыпала одна в их комнате и думала, что в июле они с дочкой поедут вдвоём.
Женя смотрела на него и понимала: это не мир. Это пауза. Он не извинился, не сказал «я был неправ», не признал, что мог отдать их отпуск, их восемьдесят четыре тысячи в рассрочку, дочкино первое море — потому что сестра попросила. Он просто перешагнул. Сделал вид, что всё нормально. Проехали.
А Женя не проехала. Она это запомнила. Не как обиду — как информацию. Когда станет трудно, Костя выберет того, кто громче просит. А Женя просит тихо. Значит, надо перестать просить и начать решать самой.
Анапа. Семь утра. Пляж ещё почти пустой — только пара пенсионеров с палками для скандинавской ходьбы и мужик с металлоискателем. Василиса стояла по щиколотку в воде и визжала — холодная. Июль, а утром море ещё не прогрелось.
Женя снимала на телефон. Дочь оборачивалась, приседала, трогала воду ладонями, снова визжала.
— Мам! Мам, море настоящее! Я думала, оно понарошку, как в телевизоре!
Костя стоял поодаль — расставлял лежаки. Женя не оборачивалась.
Рассрочка за эту поездку — ещё на два месяца. В августе платёж, в сентябре последний. Денег мало. Вечером будут есть сосиски на набережной, потому что обед свой, а в кафе на троих — это тысяча с лишним. Зато утром — шведский стол, и Василиса вчера съела три блинчика с творогом и попросила четвёртый.
Телефон показал одно сообщение. От мамы: «Молодец, дочка».
Женя убрала телефон, скинула шлёпки и зашла в воду. Холодная, да. Ступни свело. Василиса схватила её за руку и потянула глубже.
— Мам, пойдём, пойдём, там волна!
Женя пошла.