Дима моет посуду сразу. Поел — и сразу к раковине. Я не понимаю, как можно хотеть мыть посуду сразу, но он так устроен.
Я мою потом. Или намного потом. Тарелка может простоять до вечера, потому что я «ещё вернусь». Это нас раздражало взаимно лет десять. Потом мы как-то устали раздражаться и приспособились: он моет сразу свою, иногда мою тоже. Иногда нет. Я мою позже.
Мы это не обсуждали. Просто получилось.
Восемнадцать лет — это много маленьких «просто получилось».
Как мы разные
Он планирует. Списки, записи, «в следующем месяце надо то и то». Я живу сейчас. Что сейчас — то и делаю, а планы всегда немного врут, потому что жизнь по-своему.
В начале это было источником настоящих ссор.
— Нин, ты опять ничего не записала.
— Дима, я всё помню.
— Ты не записала.
— Я помню, говорю тебе.
Через три дня я что-нибудь забывала. Дима смотрел на меня. Я говорила «ну и что» и уходила на кухню. Классика.
Сейчас мы договорились иначе: он планирует, я подстраиваюсь к его планам. Иногда я предлагаю — он записывает. Больше не воюем за то, чей способ правильный. Просто используем то, что есть.
Ещё он не переносит шум. Когда все говорят одновременно, дети перебивают друг друга, Соня объясняет что-то громко — он просто встаёт и выходит. Молча. Идёт на кухню.
Я раньше обижалась. Думала: что это такое, мы тут все, а он ушёл.
Потом поняла: это не про нас. Ему нужно тихо. Просто нужно. Как мне нужен кофе утром. Я же не обижаюсь на кофе.
Когда непохожесть раздражает
Честно скажу: иногда до сих пор раздражает.
Мне нравится, когда в доме жизнь кипит: еда на плите, разговоры, Соня что-то рассказывает, Кирилл иногда что-то сказал смешное. Дима в такие моменты выглядит так, будто оказался не там где планировал. Смотрит в свой телефон с лицом человека, который ждёт когда всё закончится.
Меня это задевает. Потому что мне это — хорошо, а ему — явно нет.
Я как-то спросила его:
— Дим, тебе не нравится, когда все вместе?
Он подумал.
— Нравится, — говорит. — Просто мне надо молчать рядом, а не участвовать.
Я переварила это. «Молчать рядом». Как будто само присутствие и есть участие. Для меня это было непривычно. Я участвую через разговор, через вопросы, через «расскажи». А он — просто приходит и сидит.
И знаешь что? Дети это считывают. Кирилл, когда хочет побыть с папой, приходит и просто садится рядом. Не разговаривает. Они могут полчаса сидеть в тишине, оба в телефонах. Это у них называется «вместе».
Я не понимаю этого до конца. Но приняла.
Что восемнадцать лет сделали с нами
Ленка однажды спросила:
— Нин, вам не скучно? Вы же такие разные.
Я подумала.
— Нет, — говорю. — Интересно.
Разные люди интересны. Одинаковые предсказуемы. Дима может меня удивить — именно потому что думает не так, как я. Иногда это спасает: я вижу только один вариант, он приходит и говорит что-то неожиданное. Просто потому что у него другая голова.
Что изменилось за восемнадцать лет:
- я перестала пытаться переделать его под себя
- он перестал объяснять мне, почему список лучше чем «я помню»
- мы научились пользоваться тем, что у каждого хорошо получается
- научились молчать рядом так, чтобы это не было обидой
Это не значит, что всё идеально. Мы ругаемся. Не часто, но ругаемся. Иногда я злюсь на его молчание, иногда он злится на мой беспорядок. Но после восемнадцати лет злость уже не такая тяжёлая. Она знакомая. Даже немного своя.
Утром в субботу он помыл свою тарелку. Потом подумал и помыл мою.
Я это заметила. Ничего не сказала. Просто — заметила.
Может, это и есть восемнадцать лет.