Воскресенье, седьмого апреля. Семь утра. Костя в душе, слышу как он насвистывает «Колыбельную медведицы» — мать в роддоме ему напевала, с детства привычка. Лежу на спине и считаю трещины на потолке. Тверь у нас сырая, сталинка на Зеленой в Заволжском, мы тут уж шестнадцать лет.
Шестнадцать лет нашему браку. Будильник на его стороне. Тяну руку через подушку, беру телефон — посмотреть сколько осталось до того как идти на смену. И задеваю экран не тем пальцем. Открывается галерея.
Шесть фотографий одного дома в Эммаусе
Первый кадр — крыльцо. Доски светлые, аж смолой пахнут даже сквозь экран. Перила круглые как в деревенских избах. Снято снизу — видна крупная шляпка гвоздя на нижней ступеньке.
Думаю: чей-то дом. Он же мастер, к людям ездит котлы чинить, вот сфотал. Листаю дальше.
Второй кадр — фундамент. Блоки бетонные на подушке из щебенки. Снег еще лежит по краям — март, видать. Прошлогодний.
Третий — сруб. Под крышей уже, без окон. Стены из желтого профилированного бруса. Лето на дворе: трава по пояс, одуванчики.
Четвертый — крыша. Металлочерепица бордовая. Мужик в спецовке торчит на коньке, спиной. Не Костя, кто-то нанятый.
Пятый — окно. Изнутри, комната уже отделанная. Стены светло-серые, ламинат под дуб, у окошка стремянка. И на стекле в верхнем правом углу — отражение. Лысая голова, темная щетина дня на три, серая толстовка с молнией. Костя.
Шестой — двор. Снег первый, ноябрь. Дорожка от калитки к крыльцу. Над дверью фонарь горит. Внутри окна — свет. Желтый, теплый. Кто-то там сидит.
Гляжу на адресную строку под фоткой. Маленькими буквами, серым: «Эммаус, Калининский район».
Эммаус. Поселок километрах в двадцати от Твери, по тургиновскому шоссе. Я там бывала один раз — в нулевые, на свадьбе у Костиной двоюродной сестры. Помню только деревянную церквушку у дороги.
В ванной вода перестала шуметь. Кладу телефон обратно на тумбочку, экраном вниз. Поворачиваюсь набок и закрываю глаза.
Хендай, которого больше нет
Машина у нас была. Hyundai Solaris, серебристый, две тысячи семнадцатого. Костя с ней нянчился как с младенцем — мыл, зимой ставил так чтоб солнце с утра на капот падало.
В июле прошлого года он сел на кухне и молчал минут пять. Потом сказал:
— Оль. Двигатель.
— Что двигатель?
— Полетел. Юра смотрел, говорит — капиталка не выйдет, проще контракт. А контракт двести с лишним, плюс работа, плюс ходовая. В общем, оно дороже самой машины.
— И?
— Я ее сдал. Юре. На запчасти. Четыреста семьдесят.
Я тогда ничего не сказала. Кивнула, ушла резать огурцы на окрошку. Машину было жалко — мы на ней в Селигер ездили, дети на заднем сиденье спали.
Четыреста семьдесят. Я даже не спросила куда он их положил. Он же у меня — Костя. Шестнадцать лет. Никогда копейки мимо.
Лежу и думаю. Юра, который двигатель смотрел. Юра ведь из Эммауса. Костин двоюродный.
Завтрак, как обычно
— Оль, ты кашу поставила?
Костя вышел из ванной. От него пахнет его шампунем — облепиховым, я ему всегда покупаю в «Магните» на Зеленой, по триста сорок рублей. В семейных трусах, с полотенцем через плечо.
— Поставила. Манная, как ты любишь.
— Ну молодец.
Он садится. Я наливаю чай. Чашка его — с трещиной у ручки, я ее хотела выкинуть в январе, он не дал. Сказал: «Эта чашка из той жизни, не трогай».
Из той жизни. Когда мы только поженились, еще в той хрущевке на Соминке. Чашке двадцать лет.
— Костя.
— М?
— Ты вчера к кому ездил-то?
— К Степанычу. Котел у него полетел — старый, еще советский, на Эммаусе. Я ж говорил.
— На Эммаусе?
— Ну да. А что?
Он смотрит на меня поверх чашки. Глаза у него светлые, серо-голубые, ресницы темные. Я в эти глаза шестнадцать лет смотрю каждое утро.
— Ничего. Просто я туда давно не ездила. С Юриной свадьбы.
— Юриной свадьбы. — Он усмехается. — Ну ты даешь, помнишь даже. Это ж еще до Алешки было.
— Я все помню.
Молчим. Он ест кашу. Я смотрю как двигается его челюсть и думаю: сказать сейчас? Прямо вот за этой манкой, под трещиной на чашке из той жизни — сказать «я видела фотографии». И что дальше? Он скажет «это Юрина стройка, я ему помогаю». И я ему поверю. Я всегда верю. Шестнадцать лет верила.
Нет.
Не сейчас.
— Хорошая каша, — говорит Костя. — Ты ее на молоке варила или на воде?
— Пополам.
— Ну молодец.
Понедельник, обеденный перерыв
В мебельном салоне «Мария» на проспекте Калинина у меня обед с двух до трех. Хожу обычно в столовку через дорогу — там борщ за сто шестьдесят и компот в стеклянных бокальчиках как в детстве.
Сегодня я иду в Сбер. Отделение на углу Зеленой и Горького.
— Мне выписку по нашему общему счету. За три года.
Девочка-операционистка нажимает что-то и выдает четыре листа. Я отхожу к окну, сажусь и читаю.
Каждый месяц. Каждое двадцатое число. Тридцать пять тысяч на счет «ИП Соколова Т. В. Стройматериалы и услуги». Стабильно. Тридцать пять. Тридцать пять. Тридцать пять.
Сорок семь раз. Я считаю в столбик на обратной стороне квитанции за квартиру.
И один большой перевод. Июль две тысячи двадцать пятого. Четыреста семьдесят тысяч одной суммой. Той же фирме.
Я складываю листы вчетверо. Кладу во внутренний карман пальто. Возвращаюсь в салон, продаю женщине из Конаково угловой диван «Милан». Я улыбаюсь — у меня это давно хорошо умеется, шестнадцать лет училась.
Вечер
Вечером прихожу домой раньше Кости. Алешка с Дашкой еще в школе, продленка. Ставлю чайник. Достаю две чашки — свою и его, с трещиной у ручки.
Кладу его телефон на тумбочку у кровати, экраном вниз, ровно туда же где он лежал в воскресенье в семь утра. Не открываю. Не смотрю. Я уже все видела.
Чайник свистит. Я наливаю себе. Сажусь на табурет у окна, смотрю на двор. Под нашим балконом стоит чужая машина — белая «Лада-Гранта», у мужика из соседнего подъезда. Соляриса нет уже девять месяцев.
Я думаю: а что я скажу. И когда. И что я хочу услышать в ответ. И есть ли такой ответ, после которого ко мне вернется доверие. После которого тайна перестанет быть тайной, а станет просто его историей.
Я сижу и пью чай. Чай горячий, обычный, «Принцесса Канди» из желтой пачки.
Я только одно сейчас не знаю — что с этим делать. Может, надо было разбудить его сразу и сунуть телефон под нос. Может, собирать его вещи и класть у двери. А может — просто подождать, дать ему самому сказать. Шестнадцать лет — может, у него есть какое-то объяснение, которого я не знаю. Я правда не знаю что тут вернее.
Скажите мне честно — а вы бы что? Вот если бы вам в воскресенье в семь утра, когда муж в душе насвистывает «Колыбельную медведицы», вы случайно открыли его галерею и увидели шесть фотографий чужого крыльца, а на пятом — его отражение в стекле в той самой серой толстовке — вы бы как? Разбудили бы и спросили в ту же минуту? Или, как я, налили бы манную кашу? Напишите мне в комментариях, я каждое слово читаю. И если эта история вас зацепила — оставайтесь, подписывайтесь. Я тут такие воскресные утра разбираю каждую неделю, по одному.