- Ты опять купила эту дрянь? - Геннадий поставил пакет на стол так, что что-то внутри звякнуло. - Я же сказал: никакого «Велура». Дорого и бессмысленно.
Нина Сергеевна стояла у окна и смотрела во двор. Там соседская девочка лет семи гоняла голубей, и те взлетали облаком, рассыпались в разные стороны, а потом снова собирались на асфальте, как будто ничего не было. Нина наблюдала за ними и думала, что не помнит, когда последний раз покупала себе что-то просто так. Просто потому что захотела.
- Это крем для рук, Гена. Триста восемьдесят рублей.
- Триста восемьдесят это триста восемьдесят. Ты считать разучилась?
Она не ответила. Повернулась, взяла пакет, достала небольшую баночку с золотистой крышкой, поставила её на подоконник рядом с геранью. Герань давно не цвела. Нина всё собиралась разобраться, почему, но никак не доходили руки.
- Нина. Я с тобой разговариваю.
- Я слышу тебя, Гена.
Она вышла на кухню, открыла холодильник, начала думать про ужин. За спиной слышала его шаги, тяжёлые и ровные, потом хлопок двери в кабинет. Выдохнула.
Ей было пятьдесят восемь лет. Она жила в Самаре, в трёхкомнатной квартире на улице Победы, замужем за Геннадием Павловичем Ларионовым двадцать девять лет. У них был взрослый сын Антон, который жил в Екатеринбурге и звонил по воскресеньям, иногда пропускал. Была дача в сорока километрах от города, была машина, которую водил только Геннадий, была работа в городской библиотеке, где Нина проработала старшим библиотекарем восемнадцать лет.
Жизнь была. Этого никто не отнимал.
Она достала куриное филе, положила на разделочную доску, взяла нож. За окном девочка уже ушла, голуби разлетелись. Двор был пустой, серый, в трещинах асфальта пробивалась прошлогодняя трава.
Нина поняла, что стоит с ножом в руке и не режет. Просто стоит.
Она поставила нож, подошла к подоконнику, открыла баночку крема. Запах был тихий, с чем-то цветочным внутри. Она нанесла немного на тыльную сторону ладони, растёрла. Кожа впитала быстро, осталось ощущение, будто кто-то взял её руку и подержал.
Нина закрыла крышку и пошла резать курицу.
Та ночь была обычной. Геннадий поел молча, посмотрел новости, лёг. Нина ещё долго сидела на кухне с чашкой чая, который давно остыл, и перелистывала старый журнал про сады и огороды. Читать не читала. Просто сидела.
Утром она пришла на работу и застала Люду Краснову в слезах за стеллажом с периодикой.
- Люда, что случилось?
Людмила Ивановна была на три года старше Нины, работала в библиотеке дольше всех, знала расположение каждой книги наизусть, и Нина ни разу не видела её плачущей.
- Да ничего, ничего, - Люда махнула рукой, достала платок. - Прости. Личное.
- Хочешь, расскажи.
- Нечего рассказывать. - Она высморкалась, спрятала платок. - Дочка позвонила вчера. Говорит, мам, ты устарела. Так и сказала. Устарела.
- В каком смысле?
- В прямом. Я ей посоветовала, как с мужем разговаривать, по-своему, по-человечески. А она говорит, мам, твои советы из прошлого века. Ты не понимаешь, как сейчас живут люди. - Люда аккуратно поправила стопку журналов. - Может, она права.
- Не права, - сказала Нина.
- Откуда ты знаешь?
Нина не нашла что ответить. Они постояли рядом в тишине, в которой пахло бумагой и старым деревом стеллажей, и разошлись по своим местам.
В обед Нина вышла на улицу. Апрель был прохладный, но солнечный, и она прошла до сквера, села на скамейку, закрыла глаза. Сквозь веки просвечивало оранжевое. Она думала про Люду, про её дочь, про слово «устарела».
Потом думала про себя.
Нина Сергеевна Ларионова, в девичестве Комарова, родилась в Куйбышеве в 1966 году. Закончила педагогический институт, факультет русского языка и литературы. Замуж вышла в двадцать девять, поздно по меркам того времени. Геннадий был инженером, серьёзным человеком, казался надёжным. Через год родился Антон. Нина взяла декретный, потом вышла на неполный день, потом забрала маму к себе, пока мама не умерла, потом снова вышла работать. Жизнь складывалась. Аккуратно, без лишнего.
Где-то в этом складывании потерялось что-то, что Нина сейчас не могла назвать по имени. Она чувствовала, что оно было. И что его давно нет.
Она открыла глаза. Напротив скамейки цвела слива, мелкими белыми цветами, нежными до неправдоподобия. Нина смотрела на неё и думала, что не рисовала уже, наверное, лет тридцать. В институте рисовала. Просто так, для себя. Пастелью. Потом некогда стало, потом неловко, потом забылось.
Она достала телефон и позвонила сыну. Антон ответил на третьем гудке, и по голосу было слышно, что он занят.
- Мам, привет. Всё хорошо?
- Хорошо. Я просто так.
- Слушай, я сейчас на совещании почти, могу перезвонить вечером?
- Конечно. Перезвони.
Он не перезвонил. Это тоже было обычным.
Нина вернулась в библиотеку, отработала до шести, потом купила в булочной хлеб, потом шла домой и думала, что идёт этой дорогой уже восемнадцать лет, каждый рабочий день, и знает её наизусть, каждую выбоину в плитке, каждый поворот.
Дома Геннадий был раньше неё. Сидел за компьютером, что-то читал. Она разделась, прошла в кухню.
- Ужинать будешь?
- Позже.
Она поставила воду, нашла в холодильнике остатки супа. Пока грела, стояла и смотрела на крем, который так и стоял на подоконнике. Баночка была маленькая, красивая. Нина подумала, что Геннадий прав. Триста восемьдесят рублей. Зачем.
Но потом подумала, что запах был хорошим.
И оставила баночку стоять.
Прошло недели две. Ничего особенного не случилось, жизнь шла своим порядком. А потом в библиотеку пришла Светлана.
Нина увидела её сразу. Женщина лет сорока пяти, в пальто цвета спелой вишни, с короткой стрижкой, очень прямая. Она подошла к стойке и сказала, что хочет записаться и что её интересуют книги по психологии и ещё, если есть, что-нибудь про рисование акварелью.
- Акварелью? - переспросила Нина.
- Да. Я в детстве немного занималась, хочу попробовать снова.
Нина выдала ей читательский билет, показала нужные стеллажи. Светлана ходила между полками уверенно, брала книги, листала, ставила обратно, снова брала. Нина наблюдала краем глаза и думала, что в этой женщине есть что-то, что она не может определить сразу. Какая-то собранность. Как будто она сама по себе, и этого ей достаточно.
Через полчаса Светлана подошла с двумя книгами и спросила:
- А вы сами читаете что-то из этого?
Она кивнула на полку с психологией.
- Иногда.
- Вы здесь давно работаете?
- Восемнадцать лет.
Светлана посмотрела на неё внимательно. Не оценивающе, а как-то иначе. Как смотрят, когда слушают.
- Это много, - сказала она.
- Да.
- Вам нравится?
Нина помолчала секунду. Вопрос был простым, но ответ не был.
- Нравится, - сказала она. Потом добавила: - Книги нравятся. Люди нравятся. Место привычное.
- Привычное, - повторила Светлана, как будто проверяя слово на вес. - Понятно.
Она взяла книги и ушла.
На следующей неделе пришла снова, сдала одну книгу и попросила что-нибудь ещё по акварели. Нина нашла тонкий альбом с репродукциями, предложила. Светлана взяла, потом вдруг спросила:
- Вы не хотите попробовать?
- Что попробовать?
- Рисовать. Я хожу на мастер-класс по акварели, каждую субботу. Небольшая группа, всё очень просто. Приходите.
Нина почти сразу хотела сказать нет. Она даже открыла рот. Но вместо «нет» сказала:
- Где это?
Светлана написала адрес на бумажке. Арт-пространство «Белый свет», улица Галактионовская, суббота в одиннадцать утра.
Весь вечер Нина смотрела на эту бумажку, которую положила в карман фартука, потом переложила на подоконник рядом с кремом. Геннадий про бумажку не спросил. Он вообще не спрашивал про её дела, разве что если они касались денег или хозяйства.
В пятницу вечером она сказала ему за ужином:
- Завтра утром пойду на мастер-класс. По рисованию.
Геннадий поднял взгляд от тарелки.
- Куда?
- На Галактионовскую. Акварель. Там знакомая зовёт.
- Какая знакомая?
- Из библиотеки. Новая читательница.
Он помолчал, дожевал, отложил вилку.
- И сколько это стоит?
- Я ещё не спрашивала.
- Понятно. - Он взял хлеб. - Ну иди, если делать нечего.
Нина посмотрела на него. Он уже не смотрел на неё, ел. Она подумала, что он сказал именно эти слова, «если делать нечего», и что она слышит что-то похожее двадцать девять лет. Ты опять. Зачем. Сколько стоит. Делать нечего.
- Хорошо, - сказала она. - Пойду.
Утром она встала в восемь, умылась, надела серый джемпер и тёмно-синие брюки. Посмотрела в зеркало. Подумала, что давно не смотрела в зеркало внимательно. Обычно мелькала, не задерживалась. Сейчас посмотрела. Лицо немолодое, но не плохое. Глаза серые, живые. Волосы с сединой, но густые ещё. Она провела по ним рукой, попробовала собрать иначе. Потом открыла тот крем, нанесла на руки, чуть-чуть на шею.
Вышла в девять, чтобы не торопиться.
Арт-пространство «Белый свет» оказалось на втором этаже старого купеческого дома, который снаружи выглядел обычно, а внутри был отремонтирован с выдумкой: белые стены, деревянные полы, большие окна. Нина поднялась по лестнице и толкнула дверь.
Светлана уже была там. И ещё четыре женщины, разного возраста, и один мужчина лет пятидесяти, плотный, в клетчатой рубашке. Все сидели за длинным столом, перед каждым стояли стаканы с водой и лежали листы бумаги.
- Нина! - Светлана помахала рукой. - Вы пришли!
Нина прошла, села рядом с ней. Ведущая мастер-класса, молодая женщина с именем Зоя, объяснила, что сегодня они рисуют ветку сирени. Нина взяла кисть в руку, и рука слегка задрожала. Не от волнения, а просто потому, что не привыкла.
- Не думайте, что должно получиться красиво, - сказала Зоя. - Думайте про воду и про цвет. Больше ни про что.
Нина провела первый мазок. Сиреневое растеклось по мокрому листу, смешалось с голубым. Она провела второй, третий. Смотрела, как краска идёт туда, куда хочет, немного не туда, куда она планировала, и это было странно интересно. Рядом Светлана сосредоточенно хмурилась, плотный мужчина в рубашке почему-то рисовал очень маленькой кисточкой и был явно недоволен результатом.
Через час Нина посмотрела на свой лист. Это не было похоже на ветку сирени. Это было похоже на что-то расплывчатое, сиренево-синее, с пятнами. Но что-то в этом было живое. Что-то, что она сделала сама.
- Красиво, - сказала сидевшая напротив пожилая женщина, которую звали Галина.
- Не думаю, - сказала Нина.
- А я думаю. В нём есть настроение.
Нина посмотрела снова. Может быть. Может, и было.
После мастер-класса Светлана предложила выпить кофе в маленькой кофейне на той же улице. Нина согласилась. Они сели у окна, заказали, и Светлана спросила без предисловий:
- Вам понравилось?
- Да. Неожиданно.
- Я так и думала. - Светлана держала чашку двумя руками. - У вас такой взгляд бывает. Как будто вы что-то видите, но не решаетесь посмотреть прямо.
Нина не ответила сразу. Потом сказала:
- Вы давно в Самаре?
- Три года. Переехала из Казани. После развода.
- Понятно.
- Ничего страшного, - сказала Светлана спокойно, без надрыва. - Сначала было трудно. Потом стало лучше. Потом стало интересно.
- Интересно?
- Жить самой по себе. Оказалось, я много чего не знала про себя. - Она улыбнулась, без иронии, тепло. - Вы замужем?
- Двадцать девять лет.
- Хорошо?
Нина взяла ложку, помешала кофе, которое и так не надо было мешать.
- По-разному, - сказала она.
Светлана кивнула и не стала спрашивать дальше. Это тоже было в ней хорошим.
Домой Нина вернулась в половине второго. Геннадий смотрел футбол, не спросил, как прошло. Она разогрела суп, пообедала одна на кухне. Достала свой листок с размытой сиреневой веткой, которую дала ей с собой Зоя, и прислонила к стене рядом с геранью.
Герань, кажется, была немного живее, чем неделю назад. Нина пригляделась. На одном стебле появился маленький красный бутон. Она его раньше не замечала.
В следующую субботу она снова пошла на мастер-класс. Потом ещё. Светлана приходила каждый раз. Постепенно они начали разговаривать после занятий, сначала полчаса, потом час. Нина рассказывала про библиотеку, про читателей, про книги, которые любила. Светлана рассказывала про свою работу, она была бухгалтером в небольшой строительной компании, про Казань, про дочь, которая жила там с отцом и учила английский язык.
Однажды Нина спросила:
- Вам не одиноко здесь?
- Бывает. Но это другое одиночество, не то, что раньше.
- Как это, другое?
Светлана задумалась, сложила руки на столе.
- Раньше я была рядом с человеком и всё равно была одна. Это самое тяжёлое одиночество, которое есть. А сейчас я одна, но не одинока. Понимаете разницу?
Нина понимала. Она не сказала этого вслух, но внутри что-то сдвинулось. Как лёд весной на реке, медленно, с усилием, но неизбежно.
В мае в библиотеке объявили конкурс. Районная администрация проводила что-то вроде культурного смотра, и нужно было подготовить мероприятие для жителей. Заведующая библиотекой, Марина Юрьевна, собрала сотрудников и сказала:
- Нужна идея. У кого есть предложения?
Все молчали. Нина тоже молчала, но в голове у неё уже что-то шевелилось.
- Можно провести литературный вечер, - сказала Люда. - Читаем вслух, обсуждаем.
- Мы это каждый год делаем. Хочется что-то иное.
- А если про женщин? - сказала Нина.
Все посмотрели на неё.
- Про женщин в каком смысле? - спросила Марина Юрьевна.
- Про их истории. Не литературные, а настоящие. Приглашаем женщин из района, разного возраста, и они рассказывают. Что было, что изменилось, как жили. Без пафоса, просто. Можно параллельно показывать их работы, если они что-то делают руками. Рисуют, вяжут, лепят.
В зале помолчали.
- Необычно, - сказала Марина Юрьевна.
- Зато живо.
- Кто будет этим заниматься?
- Я, - сказала Нина. И сама удивилась тому, что сказала.
Марина Юрьевна посмотрела на неё внимательно.
- Хорошо, Нина Сергеевна. Давайте попробуем.
Нина вышла с совещания и почти сразу позвонила Светлане. Та выслушала, засмеялась.
- Вот это да. Вы?
- Я. Не знаю, зачем. Само вырвалось.
- Это самое честное, что бывает. Участвую. И Галину спросим, помните её из нашей группы? Она керамику делает.
Галине Трофимовне было шестьдесят два года, она вышла на пенсию три года назад и с тех пор лепила из глины маленькие фигурки, птиц в основном, и продавала иногда на ярмарках. Нина созвонилась с ней, и та согласилась сразу, добавив только: «Лишь бы не выступать долго, а то я путаюсь».
Нина начала составлять программу. Она делала это по вечерам, когда Геннадий уходил в кабинет. Садилась за кухонный стол с тетрадью, писала, зачёркивала, снова писала. Это было необычное ощущение, что она что-то создаёт. Не поддерживает существующее, не обслуживает, а именно создаёт.
Однажды вечером Геннадий вышел на кухню за водой, увидел её за тетрадью.
- Что пишешь?
- Работа. Мероприятие готовлю.
- Опять библиотечное.
- Да, библиотечное.
Он налил воду, постоял.
- Ты в последнее время всё время чем-то занята.
- Это плохо?
Он пожал плечами.
- Ужин был холодный сегодня.
- Прости. Я разогрею в следующий раз.
Он ушёл. Нина посмотрела ему вслед. Подумала, что он сказал про холодный ужин. Не про то, что она выглядит живее. Не про то, что интересно. Про холодный ужин.
Она вернулась к тетради.
Вечер в библиотеке назначили на третью субботу июня. Нина договорилась с четырьмя женщинами, включая Светлану и Галину. Пятой стала Наталья Ивановна, учительница географии на пенсии, которая писала стихи и никогда никому не читала. Шестой стала Зоя, ведущая их акварельного мастер-класса, самая молодая.
Нина сделала афишу, расклеила в районе. Написала объявление, отдала в районную газету. Волновалась, что никто не придёт. Но в назначенный день зал наполнился. Пришло больше тридцати человек, в основном женщины, разного возраста, были и совсем молодые, лет двадцати пяти, и одна очень пожилая, которую привела дочь.
Нина вела вечер сама. Она не готовила длинное вступление, сказала только несколько слов, что вот мы здесь собрались, чтобы послушать друг друга, и что это главное. Потом дала слово Галине.
Галина Трофимовна говорила про то, как вышла на пенсию и не знала, что делать с собой. Как первые полгода просто ходила по квартире и чувствовала, что стала лишней. Потом случайно попала на мастер-класс по керамике, взяла глину в руки, и что-то произошло. «Я вдруг поняла, что у меня есть руки», сказала она. Зал засмеялся, тепло, не насмешливо.
Светлана говорила про переезд и про то, каково это, начинать всё с нуля в сорок шесть лет. Про то, что в первое время она боялась всего, а потом перестала. «Оказалось, что я боялась не нового, а привычного», сказала она. Нина стояла сбоку и думала, что эти слова она хочет запомнить.
Наталья Ивановна прочитала два стихотворения. Голос у неё дрожал в начале, потом выровнялся. Когда она закончила, женщина в третьем ряду захлопала, и все подхватили.
После вечера они остались с Людой прибираться. Расставляли стулья, собирали чашки, из которых угощали чаем.
- Хорошо получилось, Нина, - сказала Люда. - Серьёзно говорю.
- Неожиданно хорошо.
- Не неожиданно. Ты умеешь с людьми. Ты всегда умела, просто не давала себе.
Нина посмотрела на неё.
- Ты думаешь?
- Я знаю. Восемнадцать лет рядом работаем.
Нина подняла со стола чей-то забытый шарф, повесила на вешалку у входа. Подумала, что Люда права, и это было и хорошо, и немного больно. Почему за восемнадцать лет это первый раз?
Дома Геннадий уже спал. Она разделась тихо, прошла на кухню, выпила воды. На подоконнике стояли крем и рисунок с сиреневой веткой. Герань расцвела уже в полную силу, четыре красных соцветия.
Нина нанесла крем на руки, медленно, не торопясь. Смотрела на герань и думала про Светлану. «Я боялась не нового, а привычного».
Утром Геннадий спросил:
- Ну как вечер?
- Хорошо. Народу пришло много.
- Ты хоть поела там?
- Чай был.
- Чай не еда. - Он уткнулся в телефон.
Нина налила себе кофе и вышла с чашкой на балкон. Было раннее утро, двор ещё пустой, пахло тополями. Она стояла и думала, что Геннадий спросил, поела ли она. Это была забота, наверное. Это была его форма. Двадцать девять лет она принимала эту форму за содержание и не замечала, что содержание давно другое, или что его давно нет.
Она не знала. Она только начинала смотреть прямо.
В июле позвонил Антон. Не в воскресенье, в среду, что было необычно.
- Мам, привет. Как ты?
- Хорошо, Антош. Что-то случилось?
- Нет, нет. Просто. Мне Светлана написала.
Нина остановилась у холодильника.
- Какая Светлана?
- Ну, твоя знакомая. Она нашла меня через соцсети, написала, что ты очень здорово ведёшь мероприятия, что у тебя получился замечательный вечер. Я не знал.
- Ты и не спрашивал.
Молчание.
- Мам, прости. Я правда не спрашивал. Расскажи.
И Нина рассказала. Про мастер-класс, про Галину с её птицами, про Наталью Ивановну со стихами, про то, как зал заполнился людьми. Антон слушал, не перебивал. Потом сказал:
- Слушай, ты молодец. Серьёзно.
- Спасибо.
- Ты давно так делаешь?
- Нет. Первый раз.
- Надо было раньше.
- Надо было, - согласилась она.
Они помолчали. Потом Антон сказал:
- Мам, а у вас с папой всё хорошо?
Нина подошла к окну. Двор внизу был залит июльским светом, двое мальчиков гоняли мяч.
- Привычно, - сказала она.
- Это хорошо или плохо?
- Я пока не знаю.
Антон больше не спросил. Сказал, что приедет в августе, и они договорились. Нина повесила трубку и долго стояла у окна.
В августе Антон приехал на четыре дня. Он был похож на отца физически, но по характеру что-то от неё было в нём, какая-то внимательность к людям. Он привёз сыр и орехи, сидел за столом и слушал, как она говорит. По-настоящему слушал.
Однажды утром, когда Геннадий уехал на дачу, они с Антоном сидели на кухне, и Антон сказал:
- Мам, ты изменилась.
- В каком смысле?
- Не знаю, как объяснить. Как будто ты стала больше. - Он засмеялся над собой. - Звучит странно.
- Нет. Понятно звучит.
- Ты рада?
Нина обхватила чашку ладонями. Кофе был горячий.
- Да, - сказала она. - Только немного страшновато.
- Почему страшновато?
- Когда начинаешь видеть себя яснее, то начинаешь видеть всё вокруг тоже яснее. Это не всегда удобно.
Антон кивнул. Помолчал.
- Папа видит?
- Папа видит холодный ужин, - сказала Нина. Потом сразу почувствовала, что сказала лишнее. - Прости. Это нечестно с моей стороны.
- Нет, честно. - Антон смотрел на неё. - Ты с ним говорила?
- О чём?
- О том, что тебе нужно.
Нина посмотрела в окно. За окном был август, уже немного уставший, с пожелтевшей травой по краям газонов.
- Я не очень умею это делать, - сказала она тихо.
- Попробуй.
Антон уехал. Нина возилась с его постелью, перестилала, и думала про разговор. Про «попробуй». Она думала, что двадцать девять лет не пробовала в полную силу. Говорила, конечно. Но не про главное. Про главное всегда молчала. Потому что привычнее. Потому что безопаснее. Потому что Геннадий умел смотреть так, что разговор не начинался.
В сентябре Марина Юрьевна вызвала её и сказала, что районная администрация хочет повторить вечер, уже в большем формате, на всю библиотечную сеть района. И что ответственной снова хотят видеть Нину.
- Это серьёзно уже, Нина Сергеевна. Больше работы. Но и по оплате можно пересмотреть ставку.
- Я согласна.
Марина Юрьевна чуть улыбнулась.
- Вы стали другой этим летом. Не обидитесь, если скажу?
- Не обижусь.
- Лучше стали. Живее.
Нина вышла из кабинета и пошла к своей стойке. Поздоровалась с читателем, который пришёл за детективами, выдала книги, записала в журнал. Потом стояла и смотрела на зал. На ряды стеллажей, на читальные столы с настольными лампами, на большое окно, в которое лился сентябрьский свет.
Восемнадцать лет. И только сейчас она смотрит так, как будто это её место. Не место, где она просто бывает, а место, которое она сама.
Осенью что-то изменилось дома. Нина не могла сказать точно, что первое, что второе. Всё было плавно и одновременно.
Геннадий заметил, что она всё чаще приходит позже. Что по субботам уходит с утра. Что к чужим женщинам, которых он не знает.
- Кто такая эта Светлана?
- Моя подруга.
- Когда это ты успела подругу завести?
- В феврале познакомились. В библиотеке.
- И что, каждую неделю с ней?
- Почти.
Геннадий смотрел на неё. В этом взгляде было что-то новое. Не раздражение, не привычное пренебрежение. Что-то, чего Нина раньше не видела. Она попыталась понять, что это, и вдруг поняла. Растерянность.
- Я не запрещаю, - сказал он. - Просто не привык.
- К чему?
- К тому, что у тебя столько всего.
Нина села напротив него. Впервые за долгое время она смотрела на него без привычной защитной пелены. Смотрела как на человека, которого плохо знает, хотя прожила рядом три десятка лет.
- Гена, - сказала она. - Ты рад, что я что-то делаю? Помимо дома и работы?
Он помолчал.
- Не знаю. Наверное.
- Наверное?
- Непривычно, говорю же. - Он встал, пошёл к окну, постоял. - Ты раньше была рядом. А теперь всё куда-то.
- Я никуда. Я здесь.
- Здесь, но другая.
Нина смотрела на его спину. Широкая спина, сутулая уже, с возрастом. Шестьдесят один год. Он тоже стал старше, пока она это не замечала.
- Гена, а когда мы последний раз разговаривали? Не про ужин и не про машину. Просто разговаривали.
Он повернулся.
- Ну... говорим же.
- Про что?
Он не ответил. Смотрел куда-то мимо неё.
- Вот именно, - сказала Нина тихо.
Ноябрь принёс холода и большой районный вечер. Нина готовилась три недели, собрала уже восемь участниц, договорилась с местным художником про небольшую выставку на стенах библиотеки. Светлана помогала во всём, они виделись теперь почти каждый день, то в кофейне, то в библиотеке, то просто гуляли по набережной Волги, когда позволяла погода.
Однажды на набережной Нина сказала:
- Я не понимаю, как я жила раньше.
- Жила и жила, - ответила Светлана.
- Нет. Я имею в виду. Я была где-то внутри себя, очень глубоко, и не выходила. Зачем я так?
- Это не «зачем», Нина. Это как получилось.
- Но ведь можно было иначе.
- Можно. - Светлана остановилась, посмотрела на реку. Волга была серая, ноябрьская, красивая своей суровостью. - Только «иначе» начинается, когда начинается. Не раньше.
- Мне пятьдесят восемь.
- И что?
- Много.
- Нина. - Светлана повернулась к ней. - Вы серьёзно сейчас?
- Серьёзно.
- Тогда я серьёзно отвечу. Я знаю женщин, которые в тридцать пять уже закончили с собой. Решили, что они готовые, законченные, дальше ничего. И живут как музейные экспонаты, под стеклом. А вы в пятьдесят восемь начинаете. По-моему, это не много. По-моему, это самое время.
Нина смотрела на реку. По воде шла баржа, далеко, медленно.
- Вы знаете, - сказала она. - Я рисую каждую неделю. Уже девять месяцев.
- Знаю.
- И сегодня утром я написала текст для вечера. Сама, своими словами. Не по шаблону.
- Читали мне.
- И он хороший.
- Он живой. Это лучше, чем хороший.
Вечер прошёл в ноябре, в пятницу. Пришло больше семидесяти человек. Зал не вмещал, некоторые стояли у стен. Нина открывала вечер и читала свой текст. Голос был ровный, руки почти не дрожали. Она говорила про то, что в каждой женщине есть что-то своё, что иногда долго ждёт, пока его заметят. Про то, что возраст не закрывает двери, а иногда открывает те, которые раньше не замечали. Она не говорила это как поучение. Она говорила как человек, который только что всё это понял сам.
После вечера к ней подошла та самая очень пожилая женщина, которую привела дочь. Её звали Евдокия Матвеевна, ей было восемьдесят три года.
- Деточка, - сказала она. - Вы это про меня говорили?
- Про всех нас, - ответила Нина.
- Нет, нет. Именно про меня. Я чувствовала. - Евдокия Матвеевна держала её руку в своих, сухих и очень тёплых. - Я в молодости вышивала. Потом бросила. Думала, ерунда. А сегодня думаю, может, ещё попробовать. Восемьдесят три года, смешно ведь?
- Совсем не смешно.
- Правда?
- Правда.
Евдокия Матвеевна ушла. Нина смотрела ей вслед. Дочь поддерживала её под руку, и они шли медленно, но уходили не просто так. Уходили с чем-то.
Декабрь начался тихо. Нина вела занятия теперь сама, маленький литературный кружок при библиотеке, по средам. Приходило шесть-семь человек постоянно, читали, обсуждали. Иногда спорили так, что Нина с трудом успевала вставить слово.
Дома было напряжённо. Не скандально, не громко. Просто напряжённо. Геннадий был непривычно молчаливый. Нина чувствовала, что он что-то думает, но не говорит. Она больше не ждала, что он сам начнёт.
В середине декабря, в воскресенье вечером, она вошла в кабинет, где он сидел с книгой, и сказала:
- Гена, мне нужно поговорить.
- Ну говори.
- Не так. - Она закрыла дверь, поставила стул рядом с его креслом, села. - Нормально.
Он закрыл книгу, посмотрел на неё.
- Что случилось?
- Ничего не случилось. - Она сложила руки на коленях. - Просто я хочу сказать тебе кое-что, что давно не говорила. Или вообще никогда.
Геннадий молчал. Лицо у него было настороженное.
- Я долгое время жила так, как будто меня почти нет, - начала Нина. - Я была, варила суп, ходила на работу, приезжала на дачу, делала всё, что нужно. Но где-то внутри меня почти не было. И я думаю, что отчасти это моё. Я позволяла. Но отчасти это и про нас с тобой. Про то, как мы с тобой существуем рядом.
Геннадий смотрел на стол.
- Ты хочешь развода?
- Я не знаю, чего хочу. Я знаю, что нам нужно разговаривать. По-настоящему. Я знаю, что мне нужно, чтобы ты видел меня. Не ужин, не чистую рубашку. Меня.
Тишина была длинная. За окном шёл снег.
- Я не умею, Нина, - сказал он наконец. Тихо, без защиты. - Не умею так. Меня так не учили.
- Я знаю. - Она посмотрела на его руки, лежавшие на коленях. - И я не обвиняю тебя. Я просто говорю, что хочу попробовать. По-другому. И хочу знать, хочешь ли ты тоже.
Он не ответил сразу. Смотрел на снег за окном. Потом перевёл взгляд на неё, и Нина снова увидела то, что заметила однажды. Растерянность. Живую, настоящую.
- Ты сильно изменилась в этом году, - сказал он.
- Да.
- Я не всегда понимаю тебя.
- Я знаю.
- Но я не хочу... - Он остановился, подбирал слово. - Я не хочу, чтобы ты уходила. Отсюда. - Он кивнул, обозначая дом. - Или вообще.
Нина смотрела на него. Шестьдесят один год, сутулые плечи, растерянное лицо человека, который привык к тому, как всё было, и не знает, как будет.
- Тогда попробуем, - сказала она. - Не обещаю, что просто. Но попробуем.
Январь пришёл с морозами и чистым светом. Нина ходила в библиотеку, вела кружок, рисовала по субботам. Нарисовала уже довольно много, часть работ забрала Светлана, часть висела на кухне рядом с геранью. Герань цвела снова, Нина наконец разобралась, что ей надо, пересадила в горшок побольше.
Со Светланой виделись реже, у той началось что-то сложное на работе, но созванивались.
Однажды Светлана сказала:
- Нина, вы думали, продолжать мероприятия весной?
- Думала. Хочу сделать уже не вечер, а что-то большее. Что-то вроде небольшого фестиваля. Несколько дней.
- Это же огромная работа.
- Да. - Нина помолчала. - Мне нравится большая работа.
Светлана засмеялась.
- Кто бы мог подумать год назад.
- Кто бы мог.
С Геннадием было по-прежнему непросто. Они говорили теперь чаще, это было правдой. Иногда разговор шёл хорошо. Иногда Геннадий замыкался, уходил в себя, и Нина не пыталась вытащить его силой. Она ждала. Или не ждала, а занималась своим.
В феврале, в обычный вечер, он вдруг сказал за ужином:
- Я был на прошлой неделе у врача. Прошёл обследование.
- Что-то беспокоило?
- Профилактически. Давление иногда. - Он поковырял вилкой. - Сказали, ничего серьёзного. Таблетки прописали.
- Хорошо, что сходил.
- Ты не спрашиваешь, почему не сказал раньше?
Нина положила ложку.
- Почему не сказал раньше?
- Не хотел беспокоить. - Он поднял взгляд. - Привычка.
- У тебя привычка не беспокоить меня?
- Да. Ты и так всегда чем-то занята.
Нина смотрела на него. Что-то в этих словах было важным, она чувствовала, но не успевала понять.
- Гена. Я хочу знать, когда тебе нехорошо. Хочу знать про врача. Хочу знать. Понимаешь?
- Понимаю. - Он кивнул. - Буду говорить.
- И я буду говорить.
Они помолчали. За окном февраль нёс снег и ветер, в кухне было тепло, пахло едой. На подоконнике стояли крем и новый маленький рисунок, который Нина принесла с занятия на прошлой неделе. Ветка яблони. Белая, нежная.
- Хорошая картинка, - сказал Геннадий. - Ты нарисовала?
- Я.
Он посмотрел ещё раз.
- Умеешь.
- Учусь.
В конце февраля позвонила Люда Краснова. Поздно, около девяти вечера.
- Нина, прости, что так поздно. Дочка приехала.
- Хорошо?
- Хорошо. Мы помирились. - В трубке слышалось, что Люда улыбается. - Она сказала, что была не права. Что не надо было так говорить про «устарела».
- Ты рада?
- Очень. Нина, я хотела спросить. Можно мне попробовать на твоём мастер-классе? Акварель?
- Конечно. В субботу в одиннадцать.
- Боюсь, что у меня не получится.
- Люда, у всех сначала не получается. Это и есть смысл.
В субботу Люда пришла. Взяла кисть в руку неловко, держала как ручку, Зоя поправила. Первый мазок вышел слишком тёмный, второй слишком водянистый. Люда огорчилась.
- Нина, смотри, что за безобразие.
- Смотрю. Мне нравится.
- Это не ветка, это клякса.
- Это первый раз.
- Тебе не стыдно меня утешать?
- Люда, я тебе говорю честно. Когда ты возьмёшь кисть в следующий раз, будет другое.
Люда посмотрела на свой лист и вдруг засмеялась.
- Ну ладно. Следующий раз.
Март принёс первое тепло. Нина подала заявку на весенний фестиваль, библиотечное руководство одобрило. Антон написал, что приедет в апреле и хочет прийти на мероприятие.
Однажды вечером, когда Геннадий уже лёг, Нина сидела на кухне с тетрадью и записывала идеи. За окном капало с крыши, снег сходил, весна пробовала себя на прочность. На подоконнике герань стояла пышная, зелёная, с тремя красными соцветиями и одним бутоном, который раскроется завтра или послезавтра.
Нина посмотрела на баночку крема. Та давно кончилась, но она оставила баночку стоять. Новую купила такую же, «Велур», триста восемьдесят рублей. Геннадий не комментировал.
Она открыла тетрадь на чистой странице и написала вверху: «Что я знаю сейчас, чего не знала год назад». Посмотрела на заголовок. Подумала. Потом закрыла тетрадь. Это можно не записывать. Это уже внутри.
Зазвонил телефон. Поздно для звонков, почти одиннадцать. Нина посмотрела на экран. Светлана.
- Всё хорошо? - спросила Нина сразу.
- Всё хорошо. Лучше даже. - Голос у Светланы был другой, оживлённый, чуть взволнованный. - Нина, я должна сказать тебе кое-что. Мне предложили место в Казани. Хорошее место, хорошие деньги. Дочка там. Я думаю.
Нина помолчала секунду.
- Ты хочешь уехать?
- Я не знаю ещё. Думаю. Поэтому и звоню. Ты скажи что-нибудь.
- Что сказать?
- Что думаешь.
Нина смотрела в окно. Апрель стоял за стеклом, тёмный, мокрый, живой.
- Я думаю, - сказала она медленно, - что ты знаешь ответ. Ты уже решила, просто ещё не сказала себе вслух.
Тишина на другом конце была недолгой.
- Наверное, - сказала Светлана. - Да.
- Тогда чего ты боишься?
- Что здесь останется. Кружок. Ты. Галина с её птицами. Наталья Ивановна со стихами.
- Мы никуда не денемся.
- Самара далеко от Казани, Нина.
- Светлана. - Нина взяла со стола ручку, покрутила в руках. - Ты же сама мне говорила. Помнишь? На набережной, ноябрь был.
- Что говорила?
- «Иначе начинается, когда начинается».
Светлана засмеялась. Тихо, тепло.
- Умная я была.
- Умная. - Нина улыбнулась. - Была и есть.
- Нина, я хочу спросить тебя кое-что. Только честно.
- Хорошо.
- Ты счастлива?
Нина смотрела на герань. На крем. На рисунки, приколотые к стене. На тетрадь с незаписанными ответами.
- Я стала собой, - сказала она. - Наверное, это важнее.
- Это и есть ответ?
- Наверное, да.
Светлана помолчала.
- Тогда я рада за тебя.
- И я за тебя.
- Нина...
- Да?
- Что будешь делать, если я уеду?
Нина посмотрела на раскрытую тетрадь, на чистую страницу.
- Продолжу, - сказала она.