— Мама, положи валидол. Ты его уже третий раз за час сосешь, у тебя скоро язык станет мятным, как леденец «Холлс», — я затягивала ремешок на чемодане, стараясь не смотреть в сторону дивана.
— Оля… сердце… как будто обручем сдавило, — прошептала Маргарита Степановна, прижимая пухлую ладонь к левой стороне груди. — Ты поезжай, конечно. Турция — это важно. А я уж тут как-нибудь… Соседка Люся обещала заглянуть, если свет в моих окнах долго гореть не будет. Значит, уснула навеки.
Я замерла. Шкатулка с манипуляциями открылась, и из нее пахнуло нафталином и чувством вины.
— Мам, мы это проходили перед моим свиданием с Игорем. И перед походом в театр. Врачи со скорой в прошлый раз сказали, что твоему сердцу позавидует космонавт. У тебя пульс 70, а давление как у первокурсницы.
— Врачи сейчас молодые, ничего не понимают! — Мама внезапно обрела силы и села на диване. — Оля, я чувствую! Внутри всё холодеет. Это предчувствие. Уедешь — и похоронить мать не успеешь.
Я вздохнула, села на чемодан и посмотрела на часы. До регистрации оставалось три часа. Внутри меня боролись два волка: один хотел на море, другой — быть «хорошей дочерью», которую не проклянут все родственники до пятого колена.
Маргарита Степановна была женщиной старой закалки и невероятного драматического таланта. В молодости она мечтала о подмостках, но жизнь распорядилась иначе — она стала главным бухгалтером. Однако талант не пропьешь и не спрячешь в годовых отчетах. Он расцвел пышным цветом, когда я, единственная дочь, решила, что в тридцать два года имею право на личную жизнь.
Система была отлажена как швейцарские часы.
- Я объявляю о планах (свидание, отпуск, поход в спортзал).
- Мама одобряет («Конечно, иди, развейся!»).
- За два часа до события у мамы начинается «сдавленность», «покалывание» или «нехватка воздуха».
— Оля, принеси тонометр, — слабым голосом просила она каждый раз.
Я несла. Цифры на табло упрямо показывали 120 на 80.
— Видишь, мам? Всё хорошо.
— Это аппарат врет! Китайская дешевка! — возмущалась она. — Ты посмотри на мои губы, они же синие!
Губы были обычного розового цвета, слегка подкрашенные гигиенической помадой, но спорить было бесполезно.
Самый эпичный случай произошел месяц назад. Я собралась на свидание с мужчиной, который мне действительно нравился. Артем был архитектором, любил джаз и не боялся моей мамы (потому что еще с ней не знакомился).
Я надела красное платье, накрутила локоны и уже стояла в прихожей, когда из кухни донесся грохот. Мама «упала». Точнее, она аккуратно сползла по стенке, прихватив с собой прихватку и полотенце для пущего эффекта.
— Мама! — я бросилась к ней.
— Всё… Оленька… зови нотариуса… — прохрипела она.
Приехал Артем. Вместо ресторана он обнаружил меня в домашнем халате, пахнущую корвалолом, и маму, которая лежала в позе умирающего лебедя и пристально разглядывала Артема из-под полуприкрытых век.
— Молодой человек, вы курите? — внезапно спросила «умирающая».
— Нет, — растерялся Артем.
— Плохо. Значит, нервы крепкие, будете Олю обижать. Ох, сердце… Оля, капель пятьдесят дай.
Артем продержался полчаса. Потом вежливо откланялся. Больше он не звонил. Мама в тот вечер чудесным образом исцелилась через десять минут после его ухода и даже попросила пожарить ей картошечки с луком, «чтобы силы восстановить».
Сидя на чемодане перед поездкой в Турцию, я поняла: если я сейчас не уеду, я не уеду никогда. Я стану той самой женщиной, которая в пятьдесят лет кормит кошек и обсуждает с мамой сериалы, пока та имитирует очередной приступ в честь моего юбилея.
— Так, мам, — я встала. — Я вызвала такси.
— Ты чудовище, — мама снова легла и закрыла глаза. — Я умру в этой пустой квартире.
— Не умрешь. Потому что я вызвала не только такси, но и платного кардиолога из частной клиники. Его зовут Эдуард Романович. Он приедет через пятнадцать минут и будет проводить полное обследование. Прямо здесь. Весь вечер.
Мама приоткрыла один глаз.
— Зачем? Это же дорого!
— Для твоего здоровья ничего не жалко, мамочка. Он привезет переносной ЭКГ, аппарат УЗИ и возьмет все анализы. Если он найдет хоть малейшее отклонение, он отвезет тебя в лучший стационар. Я уже всё оплатила.
В глазах мамы промелькнула паника. Частная клиника и дотошный врач не входили в её сценарий. Врач — это свидетель, который быстро разоблачит её перформанс.
Звонок в дверь. На пороге возник Эдуард Романович — импозантный мужчина лет пятидесяти в безупречном белом халате, с огромным чемоданом оборудования. Я заранее договорилась с ним (это был знакомый моей подруги), объяснив ситуацию.
— Ну-с, где наша больная? — бодро спросил он, проходя в комнату. — Маргарита Степановна? Жалуемся на сердечко? Сейчас мы вас просветим насквозь. Оленька, вы бегите, а мы тут с мамой серьезно займемся диагностикой. Тут процедур часа на четыре, не меньше. Будем делать пробу с нагрузкой.
— С какой нагрузкой? — пискнула мама.
— Приседаний пятьдесят, — подмигнул врач. — Под контролем датчиков.
Я подхватила чемодан.
— Мам, я пошла. Эдуард Романович на связи. Если что — он сразу в реанимацию тебя определит, там режим строгий, телефоны отбирают, посещения раз в неделю.
— Как отбирают?! — мама вскочила с дивана быстрее, чем олимпийский спринтер. — Оля, подожди! Мне уже лучше! Намного лучше!
— Нет-нет, — Эдуард Романович уже доставал стетоскоп. — Резкое улучшение — это опасный симптом. Садитесь, Маргарита Степановна. Будем мерить давление в трех положениях.
Я сидела в кресле самолета, глядя на пушистые облака, и пила томатный сок. Мой телефон молчал. Впервые за два года.
Через три часа пришло СМС от Эдуарда Романовича: «Пациентка здорова как бык. После двадцатого приседания призналась, что сердце у неё болело от „атмосферного столба“. Мы выпили чаю, я прописал ей пешие прогулки и запретил волновать дочь под угрозой госпитализации в отделение для престарелых с диетой из манной каши. Кажется, мы достигли взаимопонимания».
Я улыбнулась.
Турция была прекрасна. Я купалась, загорала и даже познакомилась с мужчиной по имени Денис, который, узнав про мою маму, долго смеялся и сказал, что его бабушка имитировала потерю памяти каждый раз, когда он хотел поехать на рыбалку.
Когда я вернулась, мама встретила меня на пороге. Она была в спортивном костюме и кроссовках.
— Оля, я в парк, — сухо сказала она. — Эдуард Романович сказал, что если я не буду проходить пять километров в день, мои сосуды превратятся в труху. И… он завтра обещал зайти. Проверить результаты.
Я посмотрела на маму. Она выглядела помолодевшей, бодрой и — странное дело — довольной. Оказалось, что внимание врача, даже если он грозит манной кашей, работает лучше, чем имитация приступов.
Реальность такова: манипуляции — это крик о внимании. Но когда внимание становится профессиональным и медицинским, манипуляторы быстро находят другие способы самореализации.
Теперь, когда я собираюсь на свидание, мама просто спрашивает:
— Ты когда вернешься? А то у меня завтра с Эдуардом Романовичем выставка гладиолусов.
Я целую её в щеку и ухожу, зная, что её сердце в полном порядке. И моё — тоже. Сарказм ситуации в том, что лучший кардиолог для матери-манипулятора — это тот, кто верит не её словам, а её анализам. И, кажется, у них с Эдуардом Романовичем намечается свой собственный сюжет, где мне уже нет места в качестве круглосуточной сиделки.
И слава богу.
Присоединяйтесь к нам!