Заглянул я тут, братцы, в один сетевой магазин, потом в другой, в третий – ан нет, не сыскать. Ни такого, ни похожего. Словно сквозь землю провалилось, или вымерло вовсе. А душа-то просит, тянется к чему-то донскому, яркому да незабываемому. Чтоб жена, запах учуяв, по кухне засновала, да всё спрашивала, прищурившись.
- Ну, когда ж, к столу сядем?
А тут весна на дворе, постные дни подошли. Значит, надо как-то времечко обеденное без мяса да скоромно провести. Душу ведь не обманешь, она своего требует.
Решил ехать на рынок.
Ростовский рынок шумит, как старый казак на круговой сходке. Гудит день-деньской, похолодало знатно. Дождь с самого утра моросит, весенний, а пахнет уже осенью. Сырой листвой да прелой соломой, которая может спряталась где-то. Не выходной, но народу тьма тьмущая.
- А куда ж фотоаппарат свой запрятал, дед? Опять за кадром остаёмся? - Продавцы, завидев меня под зонтом, давай спрашивать.
Да как же его под дождём достанешь? Промокнет оптика, затуманится линза и всё, считай, потом и не запечатлишь для потомства. Пошёл я к рыбным рядам. Гляжу селёдку донскую. По 1 500 за кило ломят. Словно не рыба, а серебро чеканное. Аж аппетит пропал, язык присох. Да я не таков, не растерялся. Присмотрелся, а там, в лотке, голова сазанья лежит. А для ухи наваристой, постной, чтоб всей семьёй вечерять да радоваться. Голова-то – ого-го! Мясистая, крупная, аж глазком подмаргивает, будто хитрит. 100 рублей просят. Уже чистая, жабры вынуты, практически разделанная. Как тут пройдёшь мимо? Взял, уложил в кулёк, да домой.
Дома сразу в ведро её опустил. Размеры то будь здоров! Полежала, отдала воде кровушку лишнюю, побелела да посвежела. А я тем временем снадобье готовлю. Корешок донской волшебный положу. Кусочек белого корня. Дончане поймут меня в этой теме, тут без него и уха не уха. Морковка тоже корешок, кубиками накрошу. Травки ароматной в виде молодых стеблей укропа в ход пущу, а верхнюю часть потом в тарелку приправим. Зерна сарацинского, то бишь риса, чуток для сытости. Плодов ярких да корнеплодов заморских накидаю.
Плодом у нас будет резанный полоской перец болгарский, а заморским корнеплодом принято считать молодую картошку. Которую даже не чистят. А только кубиками режут и кидают к рыбе. Лаврушки благородной листочек обязательно. Всё это добро вместе с сазаньей головой в скороварку уложил. Детвора приобрела, а мне пользоваться разрешила иногда. Закрыли крышкой, нажали на кнопки яркие. Выставили режим томления на час с давлением. И – шабаш. Пошли отдыхать. Дабы потом, аж часа через два, заценить своё гастрономическое творение.
Кастрюля честно отпахала отведённо ей время. Запахами слегка и тонко наполняла комнату. Жена уже была готова поедать приготовленное. Но давление должно уйти и только потом можно приступать к подаче. Достали голову. Разобрали аккуратно ее на кусочки мясные. Разложили по тарелкам. Полили насыщенным бульоном. Сверху украсили луком зелёным перьевым и мелко нарезанным укропом и к столу.
Во время поедания стояла тишина. Не та тишина, что в пустой избе после ссоры, а живая, густая, как мёд, что с пасеки везут. Слышно было, как за окном по мокрому асфальту катятся шины, как ветер качает голые ветки акации у забора, да как дождевые капли отбивают дробь по жестяному отливу. А за столом – ни слова. Ложки звякают о фаянс, да пар поднимается тихими столбами. Жена глаза прикрыла, будто молитву читает, губы чуть дрожат от тепла.
Тишина эта не тяготила, она обнимала. В ней была признательность, была усталость дня, была радость от того, что вот он пришёл момент, простой, настоящий, который не купишь ни в каком сетевом магазине. Молчание наше не было пустым. Оно было наполнено тем, что словами не передать: благодарностью земле, реке, рукам, что рыбу достали из Дона нашего Тихого и огню, что варил.
И вот уже пар поднялся из котелка кастрюльного. Густой, пряный, повис над столом, будто туман над поймой. Пахло не просто рыбой, а самим Доном. Травой, далёкими берегами, дымом полыни и чем-то неуловимо родным, от чего щемило в груди и хотелось молчать, слушая, как булькает вода, будто сердце земли бьётся в медном боку котелка.
Когда черпак зачерпнул первую ложку, рука дрогнула. Не от жара, нет, от ожидания. Бульон, золотистый, прозрачный, как янтарь на рассвете, коснулся губ. И тут пошло. Не вкус, а целая жизнь: сначала пришла мерная солёная свежесть реки, потом добавилась нежная, тающая мякоть сазана, что распадаётся на волокна, будто шёлк под пальцами. Укроп дал зелёную горчинку, лук принёс сладкую глубину, а лавр указал на тихую, благородную горечь, что не перебивает, а подчёркивает. Жирок, тонкой плёнкой лёгший на поверхность, не тяжестью своей брал, а теплотой, что расходилась по жилам, отгоняя сырость вечера и усталость рук. И всё это получилось без спешки, без излишеств, как сама степь: просто, но до мурашек.
Каждый овощ тут свой характер сохранил, да в общий котёл своё счастье передал. Картошка молодая и плотная, нежная, будто сливочное масло во рту тает, но форму держит, не разваливается, земляную силу в себе бережёт. Белый корень, морковка да перец болгарский дали лёгкую и приятную сладость: корень строгий да глубокий, как старик-казак, морковка такая солнечная да ласковая, как бабья улыбка, а перец болгарский звонкий да щедрый, как песня на гулянье. Все они в котле не растворились, а переплелись, как судьбы на ярмарке, отдали часть своего вкуса, но не потеряли себя. Капля томатной пасты оживила уху, словно в ней появились осенние помидоры, что созрели прям в поле, давая кислинку, да сладость, да дымку. Получилось всё в меру, всё как по завету дедов.
Ел я эту уху не в одиночку. Рядом вся моя семья. И каждый, сделав глоток, замирал. Потому что в этой похлёбке была не просто еда. В ней была память. Память отцов, что тянули невод на заре, память матерей, что солили рыбу в дубовых бочках, память самой реки, что течёт, не спрашивая, кто прав, кто виноват. Сазан, пойманный сегодня на рынке, стал мостом между вчера и завтра. А уха словно единение.
Остынет гастрономическое чудо наше. Разойдутся участники по своим домам. Но во рту останется то тепло, что не гаснет. И в голове будет одна мысль: пока Дон течёт, пока в его водах бьётся сазан, пока на берегу кто-то разведёт огонь и бросит в котелок щепотку соли и пучок укропа, значит жива земля. Жива память. Жива тишина, что громче любых слов.
Уха получилась замечательной.
А теперь, земляки, скажите мне, старику: случалось ли вам отведать блюдо, от которого слова застревают в горле, а сердце замирает, будто у рыбака, когда сеть идёт на подъём. Чувствуете ли вы в современной суете тот самый вкус родины, что прячется не в модных рецептах, а в простой картошке, в диком укропе, в голове сазаньей, купленной за сотню рублей. Верите ли вы, что тишина за семейным столом может быть громче любого тоста. И главное, бережёте ли вы в себе ту самую память реки, что течёт в каждой ложке настоящей, донской ухи? Пишите, не стесняйтесь. Пусть Дед Щукарь прочитает, да по-своему рассудит.
Пишите свое мнение в комментариях
Самые ярые комментаторы могут поддержать меня в моём творчестве https://dzen.ru/sahoganin?donate=true для приобретения нового фотоаппарата. С которым буду делать репортажи для вас. Рассказывать впечатления свои.
Реагируя на мои статьи своими комментариями, вы заставляете меня думать и мыслить. Набираться опыту и практики. Прошу активно обсуждать тему публикации.
Обязательно нужна отметка! Пальцем вверх! Вам просто клацнуть клавишу, а мне стимул для создания новых рассказов, следующих возможностей вас удивлять. Подписывайтесь на канал. Подписчикам Дзен будет чаще показывать мои рассказы. И больше ничего! Ни рассылок, ни оповещений.