Другие же пользуются различными рудоискательными лозами, а именно: ореховыми для серебряных руд, ясеневыми для медных, сосновыми для свинцовых и, наконец, железными прутьями для нахождения золота.
Агрикола. «О горном деле и металлургии».
1978, Вологодская область
-Вон он, - издалека увидел Карасёв. – Сидит на лавке, как всегда.
Гена пригляделся из-под ладони: солнце, слишком яркое для северного лета, мешало, лезло в глаза. У почерневшего забора была вкопана грубая скамья из расколотой колоды. На ней сидел худой паренёк в тельняшке с обритой головой. У левого виска голова была вмята внутрь, и от вмятины к затылку тянулся уродливый рубец.
-Это и есть твой лозоходец? На вид – дурачок дурачком.
-А как по-другому? Все нормальные в колхозе пашут.
По небу плыли пышные облака, в конце порядка громко веселилась детвора, но сидящему на скамье не было до них никакого дела. Слегка сгорбившись, опустив длинные руки, он сосредоточенно смотрел в пустоту перед собой.
-Здорово, Николка, - сказал Карасёв, подходя ближе.
Инвалид медленно поднял голову. Гене на мгновение показалось, что в глубине его мутных глаз крутится какой-то цветной калейдоскоп. Потом наваждение пропало. Наверное, солнце зайчики пускает – торопливо подумал он.
-Здорово, Карасёв. Найти надо чего?
-Друг вот из города приехал. Познакомиться с тобой хочет.
-Найти надо чего? – тихо повторил Николка. Гена понял: это уже к нему вопрос.
-Такое видел? – протянул он заранее заготовленную чешуйку с всадником, теплую, нагретую в кулаке. Николка осторожно взял монетку, положил на грязную ладонь, внимательно оглядел, дотронулся кончиком пальца:
-Красивая. Если найду что хочешь – подаришь?
-Да хоть десять забирай.
Карасёв слукавил: друзьями большими с Геной они никогда не были. Так, наезжал он иногда – в баньке попариться, с бреднем побродить, про вологодские древности потолковать. Хозяин Гену привечал: поговорить на учёные темы за рюмкой чая кроме бывшего однокурсника ему было не с кем.
В тот раз после баньки на веранде подавали клюквенную настойку. Одной не хватило, ясное дело. А как пошла вторая, разговор, начавшийся с Либереи Ивана Грозного, извилистым образом перетёк к феномену лозоходства. Вспомнили Бажова, фильмы про геологов, и в итоге, чуть не разодрались.
Гена выступал на стороне диалектического материализма – исполнял скептика:
-Ещё основатель немецкой геологии Агрикола писал, что разумный человек способен видеть признаки рудных жил сам, без помощи прутика.
-Немцы? – нависал над столом красный и злой Карасёв. – Да чего они понимают? Им бы только дранг нах остен! Не убедил!
-А во Франции был один проходимец... Находил с помощью лозы изменщиков и тайных протестантов. В конце концов, засыпался. Принц Конде устроил ему испытание: вырыл несколько ям, накидал в одну камней, в другую железа... Ну, понял, короче… Потом зарыли и заставили этого, с лозой, угадывать - в какой яме что лежит.
-И что? Угадал?
Гена развёл в сторону руки и издал губами долгий и крайне неприличный звук.
-То есть ты хочешь сказать, что всё это - шарлатанство?
-Не я хочу сказать, - промычал Гена, хрустя молодой редиской. - Это абсолютно научная точка зрения. Смирись, Карасёв.
Карасёв раздражённо пыхтел, не желая смиряться. Да и «клюковка» провоцировала продолжать диспут. Но крыть ему было нечем: начитанности не хватало, и аргументы закончились. Тогда он достал из рукава краплёного туза:
-Научная, говоришь? Я тебя завтра познакомлю с одним парнем, которого твоя наука никак объяснить не сможет! Сам поглядишь – чего он умеет. А потом, если что – так ему в лицо и скажешь: ты шарлатан, Николка!
-Что за Николка? – из вежливости поинтересовался Гена.
Карасёв принялся путано объяснять. Жил в селе простой парень Коля, потом забрали его на флот, а дальше дело было тёмное. Вроде бы с люльки в кубрике выпал, а может, и столкнули. Только привезли матери уже Николку – с пластиной во вмятой голове, тихого и задумчивого.
-Савельевна, конечно, много плакала потом. Один ведь он у неё. А теперь, считай, и внуков не дождёшься. Сидит целый день на скамейке, на забор соседский смотрит и улыбается. Кому такой нужен, с дыркой в голове? Эх, ети её мать, эту красную, рабоче-крестьянскую… Сам как вспомню, так вздрогну…
-Ну так и что? Мало инвалидов в СССР?
-Достаточно. – Карасёв торжественно поднял вверх палец. Рубашка у него была красивая, в синих петушках на белом поле. – Но этот у нас - особенный. Не сразу поняли. Где-то год он просто сидел и молчал. А потом начал разговаривать. Где корову пропавшую искать, кто у Жучковых тазы покрал, что Люська Спиридонова двойней разродится – всё знал. Даже знал, что Славка Артист мотоцикл в лотерею выиграет.
-Так, совпадение, наверное?
Гена помотал головой: синие петушки в глазах начали двоиться.
-Совпадение? – мрачно переспросил Карасёв. – Не думаю… Разговоры пошли всякие… Хреново бы это кончилось. Но Николку, как надоумил кто вовремя: замолчал. Со скамейки зад поднял, начал со своими палками по селу да по лесу бродить. Стал воду находить, вещи старые всякие.
В мутной голове Гены тихо, аккуратно тренькнул колокольчик – раз, другой.
-А что за старые вещи?
-Да всякие. Лучше уж воду пускай ищет – так спокойнее всем.
-Так что за вещи-то старые?
-Да что пристал? Всякие, говорю. Складни, крестики, монетки, чугунки… Саблю вон раз нашёл, в музей отвезли, там сказали – польская. Да много чего…
Рука сама по себе нырнула в карман – машинально. Гена нащупал серебряную ярославскую чешуйку, привезённую с собой на всякий случай, похвастаться и поинтересоваться у местных: не попадалось ли чего похожего?
-А познакомь меня с ним, Карасёв!
-Да можно и познакомить… Только засиделись мы с тобой, а тут рано спать ложатся. Завтра с утра… А что - интересно стало?
-Ну так заинтриговал… Теперь моя задача – опровергнуть это суеверие.
-Ну то-то! А то – наука, наука… О, сколько нам открытий чудных… Очевидное-невероятное, академик Капица, ети его мать!
Будем считать, что слово своё Карасёв сдержал – подумал Гена. Инвалид вертел в грязных пальцах ярославскую копеечку, а Гену разрывали два противоречивых чувства: желание поскорее уйти, чтобы не позориться и желание посмотреть, что случится дальше.
-Красивая, - слегка улыбнулся Николка. – Серебро… Это значит, орешковые палочки надо. Что ж, найти можно будет. Но гляди – ты обещал подарить.
Колокольчик в голове трезвонил как сумасшедший, забравшийся на звонницу. В происходящем не было логики. Однако, занимаясь сомнительными вещами, поневоле начинаешь прислушиваться к сомнительным советчикам: к интуиции, например.
-Обещал – значит, подарю. Ты найди только, а за мной не заржавеет…
-Палочки помогут, - отмахнулся парень. – Ты не поймёшь, учёный больно.
-Хорошо, - кивнул Гена. Надо было уже на что-то решаться, разговор зашёл слишком далеко. - Только в город ехать надо будет, Коля. Сможешь приехать?
-Да я уж знаю, что в город. Ты ж Генка вроде как? Ну, будем знакомы.
-Ты откуда меня знаешь?
Карасёв незаметно пихнул кулаком в левую почку: молчи. Николка странно улыбался. Его лысая голова еле заметно тряслась – мелкой, прерывистой дрожью.
-Завтра приеду с семичасовой. Встречай на вокзале, Генка. И четверку купи.
-Зачем – четвёрку? Без четвёрки – никак, что ли?
-Там расскажу. Да ты мне не веришь, смотрю. Если нужны тебе твои копеечки - исполни, как говорю. И одну с собой захвати – для дела надо.
Гене оставалось только хлопать глазами, но чуткий с похмелья Карасёв вовремя пришёл на выручку, уводя разговор в сторону:
-А мать тебя отпустит в город? Ведь ругаться станет.
-Не узнает она, – неожиданно здраво рассудил Николка. – На ферму-то рано уходит, а я следом за ней - на семичасовой. А вернёмся на такси. Я видел – они на вокзале стоят, ждут. Давно я на такси не катался, Генка.
-Губа-то у тебя не треснет - на такси? – Гена не хотел хамить, случайно вышло, от неожиданности. Но Николка вроде не обиделся:
-Денег-то у тебя много, я знаю. Так что не жмись.
На обратном пути долго молчали: каждый думал о своём. Гена нарушил тишину первым, когда из-за поворота уже показалась зелёная калитка Карасёва.
-Помнишь «Борис Годунов» Пушкина? Там ведь тоже был Николка, юродивый. У которого дети копеечку отняли… Можно ему верить, как думаешь?
-Раз пообещал – постарается. Понравился ты ему чем-то. Обычно он у нас неразговорчивый, а с тобой прямо соловьём запел. Вот к добру ли только?
-Ты только про монетки никому не говори, ладно?
-Зайдёшь? – не оборачиваясь, спросил Карасёв.
-Нет, поеду.
-Ладно, давай. Расскажешь потом – как всё вышло.
Больше они с Карасёвым никогда не виделись, только руками друг другу издали махали – пару раз, наверное.
Всю ночь Гена проворочался под мокрой простынёй и провалился в сон только под утро. За вязаной кухонной занавеской уже палило солнце, на клеенке стола дрожали тонкие теневые узоры.
Денёк обещал быть жарким. Надо было обернуться до обеда: в расписании стоял семинар третьей парой. Значит, одеться следовало так, чтобы и по кустам полазить, и на кафедре лишних вопросов не возникло. И без рюкзака, получалось, невозможно: лопату-саперку, хоть и в чехле, в руках не понесёшь.
-Ты хоть сам веришь во всё это? – спросил Гена у своего отражения в зеркале. Отражение пожало плечами. – Ладно, попытка не пытка. Если пустышка – больше никаких экспериментов, только научный подход.
В зале ожидания, несмотря на ранний час, было людно. Покрутив головой, Гена почти сразу наткнулся на знакомую вмятую лысину. Николка сидел, смирно сложив руки на коленях – всё в той же нестираной тельняшке и дырявых кедах. Рядом, растянувшись на целых три кресла, храпел какой-то узбек.
-Здравствуй, Коля.
-Пришёл всё-таки, Генка.
-Возьми, одень, - Гена протянул матерчатую кепку с прозрачным козырьком и зелёной надписью «Интеркосмос». – Сегодня жарко будет.
-Да мы привычные.
-Одень, говорю. Не могу я на твою голову спокойно смотреть.
Николка хмыкнул, но кепку на голову натянул. И поэтому в автобусе выглядел почти прилично. Висел на поручне, глядел как кидают пятаки в синий ящик «Касса» и молчал. Говорил только Гена, и то – негромко, на ухо:
-Едем в Заречье, на наволоку. Это, если по-старому – мелкое место. Там, на низком берегу, церквей старых много. Смотрю – у тебя и сумки с собой нет. Палочки-то взял?
-На месте глянем, - расплывчато пообещал Николка.
Но на месте он сразу захотел перекусить. Тут пригодились пирожки с луком, купленные у бабки на вокзале. Жуя на ходу, перешли через Октябрьский мост.
-Вон там в пятьдесят первом году нашли клад, - махнул Гена в сторону заросшей кустами старой церкви. – Полы мужики вскрывали и нашли. Сорок шесть тысяч монет серебром, такие, как показывал, семнадцатый век.
-Не здесь, – помотал головой Николка, дожёвывая кусок. – Зачем врёшь, Генка? Нарочно? Не здесь это было, а дальше - где речка изгибается.
-Откуда ты знаешь?
-Да вот знаю, Генка, - сказал лозоходец, вытирая жирные пальцы прямо о тельняшку. – Думаешь – я шутки приехал шутить? Туды пойдём, что ли?
-Извини, Коля, - сконфуженно произнёс Гена. – Не знаю, что на меня нашло. Проверить, что ли, тебя захотелось. Ты прав, это в Георгиевской церкви было.
-Ну, пойдём туды, если хочешь.
И они пошли дальше – мимо заросших репьём и молодым клёном берегов, мимо ржавых табличек «Набережная 6-й Армии», мимо заколоченных дверей и облезлых церквей. Гена украдкой посматривал на часы. А о чём думал ковыляющий сбоку Николка, по его мутным глазам понять было нельзя. Так, молча, прошли куда больше километра – даже руины Георгиевской церкви уже остались позади, даже Некрасовский мост.
-Коля, - осторожно начал Гена. – Мне на кафедру надо попасть хотя бы часов в двенадцать. Может, начнём, наконец? Покажи, как твои палочки работают.
-Здесь, что ли?
-Так, а мне откуда знать – где?
-Так, а кому ж знать-то? – удивился Николка. – Мне, что ли?
И посмотрел на Гену снисходительно, как смотрят на человека, сморозившего очевидную нелепость. На дурачка, в общем. Гена выматерился – неслышно, одними губами. Вдохнул поглубже, одолевая нарастающее раздражение.
-Тут найдём что-нибудь? Или к церквям лучше вернуться?
-Тут? – повертел головой Николка. – Можно и тут поискать, если хочешь. Тогда давай, доставай четвёрку.
-На что тебе водка? – спросил Гена, скидывая с плеча рюкзак. – Просто интересно.
-Шепотки лучше слышно.
-Что?
-Да не пучь глаза, - инвалид закатился тихим невнятным смешком. –Сказал же – будут тебе копеечки.
Место было удобное: в меру заросшее кустами, закрывающими от посторонних глаз. Вниз, к пологому берегу, вела еле заметная в траве тропинка. Николка уселся на корточки, достал из кармана маленький ножичек и принялся строгать сорванные на ходу ветки. Гена, поколебавшись, тоже присел, постелив под зад рюкзак.
-Ты ж говорил – на серебро орешковые палочки надо? А сам вербу сорвал.
-Так не нужны палочки-то вовсе, - ответил Николка, отставив за спину ополовиненную чекушку. – Они только для людей, чтоб не допекали. Говорю же: шепотки всё подскажут. Не понял, что ли ещё, Генка?
-А сейчас тогда ты что строгаешь?
-Так это лучок тебе мастерю.
-Чего?
-Лучок тебе, говорю. Как в кино про индейцев. Ты «Сыновья Большой Медведицы» не смотрел, что ли? Темнота ты, Генка, хоть и учёный.
Гена медленно поднялся на ноги. Глаза стремительно заливало багровой темнотой: плохой, очень плохой признак. Он выдохнул, тщательно отряхнул брюки и рюкзак от невидимых пылинок, и злость немного отступила.
-Мне рубль пятьдесят на водку не жалко. Деньги у меня есть, ты правильно сказал. А вот времени дурью маяться нет: занятой я человек. До деревни сам доберёшься, не маленький. Давай, Коля. Лечись, не запускай это дело.
-Шепотки говорят: обманул тебя твой друг с иконой, много денег себе забрал.
Гена медленно разжал пальцы и рюкзак с тихим шорохом упал в траву. Николка внимательно рассматривал вытащенный из кеда шнурок: прикидывал, сгодится ли на тетиву. Потом неторопливо стал привязывать его к выструганной палке.
-Откуда ты про Фарбмана… Да что тут вообще происходит?
-Третий раз говорю – лучок для тебя мастерю.
-И на кой чёрт мне этот лук нужен?
-Дай-ка свою копеечку серебряную, - вместо ответа попросил Николка. - Стрелку-то заговорить надо, прежде чем стрелять.
-Да в кого стрелять-то? – сорвался на крик Гена
-Всё скажу, - невозмутимо отозвался инвалид. – Ты пока про то не думай, Генка. Думай про копеечки. У тебя про деньги хорошо получается думать.
Вологда, и без того неширокая, этим летом заметно помелела. Но ещё не заросла, и сквозь зелёную воду просвечивало жёлтое глиняное дно. На другом берегу буйно разрослись кусты рябины, а за ними темнели стройные ряды деревьев: там начинался городской парк. Ещё можно было поглазеть на Некрасовский мост – как по нему неторопливо ползут пешеходы. Наблюдать, как сгорбившийся Николка что-то шепчет над серебряной чешуйкой и детским луком, не было никакого желания.
-Готово, Генка. Хорошо про копейки думал? А теперь - стреляй.
-Куда? – спросил Гена, с отвращением взяв в руки Николкину поделку.
-Ну, не в речку же. Там тебе копать неловко будет.
Первая мысль была – бросить всё к чёртовой матери и, не оборачиваясь, пойти домой. Вторая – запустить легкую белую стрелку подальше в кусты и прервать эту затянувшуюся клоунаду. На этой мысли Гена и остановился. Только не вышло: когда спускал тетиву, задел пальцем за старый узелок на шнурке, и стрелка дрогнула, закувыркалась. Легла шагах в десяти, почти у самой воды, в оголенных корнях.
-Теперь – что? – мрачно поинтересовался Гена.
-Копай, - сказал Николка, приложившись к горлышку. – На кой пришли-то?
Сломанный лук покружил над водой, булькнул, поднял немного пузырей и вместе с ними медленно поплыл вниз по течению. Запоздало мелькнула мысль – как же дурачок без шнурка в кедах пойдёт? Но вместо этого, Гена, сдирая чехол с лопатки, сказал:
-Коля, я сейчас не стану тебя спрашивать – откуда ты про иконы узнал. Но, если сегодня мы ничего не найдём – спрошу. Как с понимающего.
Лопатка вгрызлась в слежавшийся песок и встала, гулко ударившись о невидимый корень. Их тут было много – змеились серыми бугристыми спинами, сползали к воде. Гена недовольно пнул уткнувшуюся в камень стрелку, скидывая её в Вологду. Чувствуя себя полным идиотом, копнул ещё раз, ближе к воде. Там сразу пошла глина, серо-чёрная и вязкая, как битум. Очистив лезвие о подвернувшуюся корягу, оглянулся на Николку, а тот озорно, пьяненько подмигнул в ответ.
-Смотри, Коля, - пообещал ему Гена, погрозив лопаткой. – Я тебя предупредил.
Выбирая место, где копнуть ещё раз, он нагнулся. Тут что-то произошло на самой периферии обзора, и голову против воли потянуло вверх – посмотреть, что случилось.
На гнилой коряге висели жирные глиняные плюхи с лопатки. С них на песок капала грязная вода, оставляя маленькие черные кратеры. В одном из них что-то блеснуло, и спешащее в зенит солнце отразило этот луч. Не может быть – оторопело подумал Гена Да это, наверное, просто пробка, от такой же чекушки «Московской»…
Но пальцы уже тянулись к непонятной блестяшке, хватали её, счищали песок – сами по себе, бессознательно. И даже, когда глаза увидели «ЦРЬIВЕI ЛIКIИКНSЬ ВАСIЛЕИИВА НОВИЧЬВСЕ» на одной стороне, и силуэт всадника на другой, Гена не поверил им. Опустившись на колени – чёрт бы с ними, с брюками – он вертел чешуйку так и сяк, разглядывал на свет, лихорадочно соображая:
«Шуйский, однозначно, Шуйский. Тысяча шестьсот десятый. Копейка, не деньга. Или московская, или, скорее, новгородка. Да, точно, вот и клеймо: «НРД». Да какая разница? Главное – это же…»
-Золетинка, что ль? - Язык у Николки с водки стал тяжёлый, а речь – медленной, неповоротливой. – Ишь ты, и так сразу. Любят тебя деньги, Генка. А я сразу понял – выгодно с тобой будет дружбу водить.
-Но как, как это вообще возможно? – закаркал Гена, не поднимаясь с коленей.
-Как-как… Какой кверху. Мужик один потерял, давно ещё.
-Какой ещё мужик потерял?
-Да такой… С бородой и в шубе. Речка-то тогда, давно, тоже помелела, и он на тот берег бёг, в лесу схорониться думал. Гнались за ним.
-Ну, а это-то ты откуда взял?
-Ну как откуда? – Николка поднял нетвердый палец, указывая на что-то в парке. – Вон же он стоит, мужик этот. В шубе, с бородой и кулаком нам грозит. Да ты не грози – тебе, поди, не надо золетинок уже. Порубали его, Генка - не добёг до леса.
Гена заворожённо проследил за дрожащим пальцем, но там, на другом берегу, конечно, не было никакого мужика с бородой. Только длинная и кривая ветка рябины плавно колыхалась вверх-вниз. Наверное, птичка какая-то потревожила.
-Осенью дело было? – спросил он, приходя в себя.
-Осенью, - подтвердил Николка, с сожалением глядя на пустую четвёрку.
-А люди, что за мужиком гнались, на лошадях были и с саблями? И в меховых шапках? – Гена прижал ко лбу растопыренные ладони. – Вот в таких, с разрезом?
-Да-а… - удивлённо протянул парень. – И в таких, и с перьями даже. А кто ещё в панцирях железных. Откуда знаешь? Тоже шепотки подсказывают?
-Исторический материализм подсказывает, - сказал Гена, присаживаясь рядом. Пересилив себя, он аккуратно положил руку Николке на плечо. От того несло пьяным потом, водкой и пирожками. – Который твои способности, Коля, отрицает.
-Что-то слишком заумно говоришь, Генка. Не понял я ни хрена.
-И я тоже, Коля. Сожгли нашу Вологду в сентябре 7120 года от сотворения мира, сиречь в тысяча шестьсот двенадцатом. То ли поляки, то ли черкасы это сделали - вот их ты и видел. Как это возможно – сейчас неважно. Ты хоть понял - что мы нашли?
-Золетинку, - лукаво улыбнулся Николка.
-Не золетинку, друг ты мой безголовый, а уникальную золотую копейку Василия Шуйского. Которую в Вологде ещё никто до нас не находил. И во всём Советском Союзе их не так, чтобы много сохранилось. Ты представляешь – сколько она стоит?
-Тоже скажешь – уникальная, - пренебрежительно фыркнул парень. – Тот, бородатый, говорит, что целый кошель таких рассыпал, пока бежал.
-А где он бежал? – вкрадчиво спросил Гена, чувствуя, как в груди сладко замирает сердце. – Спроси у него, Коля, пожалуйста. Раз уж пришли, поискали бы.
-А на кахведру твою тебе не надо уже, что ли?
-Подождут.
-Ну, гляди сам. Только чур, обратно на такси едем, как обещал. Надо до материного прихода успеть, хоть расшибись.
Николка снял фуражку, погладил вспотевшую лысину и широко улыбнулся.
-Ну, и, если уж честно - люблю я на машине покататься, Генка.
-Будет тебе такси, Коля, заработал, - улыбнулся Гена, поглаживая тёплую рукоятку сапёрки. – И ещё кеды тебе новые купим. Так куда, говоришь, мужик побежал?