– В выходные прибью, Агния, честное слово. Что ты как маленькая.
Я стояла в прихожей с коробкой в руках. Длинная, плоская, тяжёлая. Восемь тысяч четыреста рублей. Дубовая полка под книги – я копила с премий.
– Вадим, я её два часа из магазина тащила.
– Ну поставь в угол. В субботу всё сделаю.
Я поставила. В угол, у батареи. Между тумбой и стеной. Думала – до субботы.
Это был октябрь. За окном сыпал первый мокрый снег, и я почему-то запомнила эту картинку: коробка, снег, его спина в футболке с дыркой на плече. Он уходил на кухню за пивом.
Я открыла ежедневник. Поставила дату: двенадцатое октября. И приписала карандашом: «полка – ждём».
Привычка бухгалтера. Я двадцать девять лет с цифрами, у меня всё записано. Зарплаты, долги, покупки, кто кому что обещал. Ежедневник – моя вторая память.
Тогда я ещё не знала, что через полгода в этом ежедневнике будет сорок семь галочек.
В первую субботу Вадим смотрел футбол.
– Агни, ну ты чего, там полуфинал. В воскресенье, ладно?
В воскресенье у него заболела спина.
– Я дрель в руках не удержу. Хочешь, чтоб я в травму загремел?
Я не хотела. Я принесла ему мазь и промолчала. А вечером, когда он уснул на диване под телевизор, достала ежедневник и поставила первую галочку. «Выходные 1. Обещано – не сделано».
Через месяц галочек было восемь.
Я считала не от злости. Я считала от изумления. У меня в голове не укладывалось, как взрослый мужик может полгода обходить стороной одну полку.
На дрель он смотрел как на гранату. Коробку с полкой обходил, как лужу в подъезде – по дуге, плечом вперёд.
– Вадим, ну давай я тебе помогу. Подержу уровень.
– Агния, отстань. Я сказал – сделаю. Сделаю.
Двадцать три выходных подряд я слышала это «сделаю». Я записывала причины. Футбол – четыре раза. Спина – шесть раз. «Голова трещит» – три. «Дождь, сверлить нельзя, соседи» – два (про соседей он вспоминал избирательно). «Надо к матери съездить» – два. Один раз – «у меня дрель сломалась», хотя дрель стояла в кладовке и работала, я проверила.
Однажды я пришла с работы и увидела: коробка сдвинута. Сердце ёкнуло. Думаю – неужели?
Подошла. Нет. Он её просто переставил, чтобы достать удочки. Удочки он доставал легко. С удочками у него не болела спина и не ломалась дрель.
– Вадим, ты издеваешься?
– Агния, ну что ты начинаешь? Я на рыбалку один раз за месяц. Имею право?
Имеешь. А я, значит, не имею права попросить прибить то, за что я сама заплатила.
Я села за кухонный стол, открыла ежедневник. Девятнадцатая галочка. Под ней приписала: «Рыбалка – да. Полка – нет».
В декабре я попробовала последний раз по-хорошему. Купила ему хорошую отвёртку в подарок на Новый год, красивую, с прорезиненной ручкой. Положила рядом с коробкой – как намёк. Вадим отвёртку оценил, покрутил в руках, сказал «о, удобная» и унёс в гараж. Полку не тронул.
В январе я застала его на табуретке – он вешал в коридоре новую гирлянду. Для красоты. Стоял с дрелью в руках, сверлил в штукатурке дырки под крючки. Пел под нос «Миллион алых роз».
Я остановилась в дверях. Смотрела. У меня в горле стояло что-то твёрдое.
– Вадим, – сказала я очень спокойно, – раз дрель в руках, может, и полку заодно?
Он обернулся, посмотрел на меня сверху вниз с табуретки.
– Агни, у меня на гирлянду две дырочки, а у полки – восемь. Это же совсем другое дело. Это час работы. Я на такое настроиться должен.
– Настройся.
– Настроюсь. В выходные.
Я закрыла ежедневник, не записывая. В тот вечер я впервые за много лет не стала его ждать с кухни, а легла спать раньше него. Повернулась к стене и долго лежала с открытыми глазами.
В феврале Вадим съездил к своей матери – она попросила прибить ей полку над телевизором. Он вернулся в хорошем настроении, с банкой соленых огурцов от матери, и за ужином между прочим сказал:
– Слетал, называется, за пять минут. У мамы всё просто – стена ровная, полка лёгкая.
Я положила вилку.
– За сколько?
– Да минут за сорок, вместе с чаем.
Сорок минут. Я запомнила эту цифру. Записала её в ежедневник красным. Сорок минут у своей матери – и пять месяцев у своей жены.
В ту ночь мне впервые приснилась эта полка. Как будто она летает по квартире, как большая деревянная птица, и не может найти, куда сесть.
Сын Никита приехал на мамин день рождения. Посмотрел на коробку – она уже стояла в углу четыре месяца – и присвистнул.
– Пап, ты серьёзно? Давай я прибью.
– Не лезь, – буркнул Вадим. – Сам управлюсь. Мать меня торопит, как начальник на работе.
Я не торопила. Я молчала. Я просто перестала напоминать вслух и начала напоминать точками в ежедневнике.
К февралю коробка у батареи покрылась тонким слоем пыли. Я её протирала – аккуратно, тряпкой. Как памятник.
А потом настала годовщина.
Двадцать семь лет вместе. Мы позвали гостей – Ларису с мужем, сестру Вадима Тамару с зятем, ещё пару друзей. Я испекла наполеон, нажарила отбивных, сделала селёдку под шубой. Накрыла на восьмерых.
Лариса, моя подруга, пришла первой. Сняла пальто, оглянулась. И сразу увидела.
– Агния, а это что у тебя в углу стоит? Посылка какая?
Я открыла рот. И закрыла.
Из кухни вышел Вадим. Услышал.
– А это, Лариска, памятник женскому терпению, – захохотал он. – Моя ждёт, когда принц прискачет и прибьёт. А принц, значит, не в настроении.
Гости засмеялись. Тамара похлопала Вадима по плечу:
– Ой, Вадик, ну ты и хохмач.
Я стояла с тарелкой салата в руках. Улыбалась. Мышцы лица я давно научилась держать.
– Полгода стоит, – сказала Лариса спокойно. – Я в прошлый раз приходила – уже стояла.
– Ничего не полгода, – отмахнулся Вадим. – Месяца три.
– Пять месяцев и две недели, – сказала я. Тихо.
За столом стало чуть-чуть тише.
– Агния ведёт учёт, – продолжил Вадим и снова хохотнул, наливая себе коньяк. – У неё всё в книжечке. Она же у нас бухгалтер. Даже поцелуи считает.
– Я не поцелуи считаю, – сказала я. – Я считаю невыполненные обещания.
Сестра Вадима поперхнулась шампанским. Зять уставился в тарелку. Муж Ларисы, Геннадий, крякнул и потянулся за селёдкой – делал вид, что ничего не слышит.
– Агнюш, – мягко сказала Тамара, – ну ты же знаешь брата. Он не любит, когда его торопят. Ему настроение нужно.
– Полгода настроения, – сказала Лариса. – Это уже не настроение, Тамар. Это диагноз.
– Лариска, не лезь, – резко бросил Вадим.
– А я не лезу. Я жую. – Лариса демонстративно откусила кусок наполеона.
Я смотрела на стол, на лица гостей, на свечи, которые сама сегодня утром втыкала в торт. На двадцать семь. Двадцать семь маленьких свечей.
– Вадим, – сказала я, – а давай ты прямо сейчас встанешь и прибьёшь. У нас праздник. Все увидят. Я буду счастлива.
В комнате стало очень тихо.
– Агния, – процедил он сквозь зубы, – ты что делаешь?
– Прошу мужа прибить полку. Двадцать семь лет вместе, годовщина. Лучший подарок.
Тамара нервно засмеялась.
– Ну, ребят, хватит, а? Мы ж праздновать пришли.
– Празднуйте, – сказала я. – Я не мешаю.
Вадим залпом допил коньяк. Поставил рюмку на стол – громко, донышком.
– Я сказал – сделаю. Значит, сделаю. Когда захочу. А не когда моей жене приспичит устроить театр при гостях.
– Хорошо, – сказала я. – Ты сам выбрал.
Что именно он выбрал, я ещё не знала. Но эти слова я произнесла вслух – и они повисли над столом, как третий тост.
– Ну-ну, – Вадим поставил рюмку. – Давайте не будем портить праздник. Агни, подай хлеб.
Я подала. И весь вечер улыбалась. И разливала чай. И резала торт. А когда гости ушли и Вадим завалился спать, я подошла к коробке, провела по ней ладонью и сказала вслух, в пустую прихожую:
– Всё. Хватит.
Я сама не знала ещё, что это значит. Но внутри что-то щёлкнуло, как замок сейфа. Тихо, окончательно.
Я спала в ту ночь плохо. Ворочалась, смотрела в потолок. В голове крутилось одно: «Двадцать семь лет. Двадцать семь лет отговорок».
И к утру я придумала.
Эдуард жил этажом ниже. Вдовец, лет под шестьдесят, работал на пенсии в мастерской при ЖЭКе – точил, строгал, чинил всё, что движется и не движется. Весной он мне чинил смеситель на кухне. Вадим тогда обещал «посмотреть» – полтора месяца. Я постучалась к соседу, Эдуард пришёл с ящиком инструментов, поменял картридж за двадцать минут, денег взял триста рублей и отказался от чая, сказал – «жена не любила, чтоб я у чужих засиживался». Я запомнила. «Не любила». Про жену он говорил в прошедшем времени.
Вадим тогда ревниво прищурился: «Чего это ты соседа водишь? Я бы и сам сделал».
Не сделал бы.
В понедельник утром я дождалась, когда Вадим уйдёт на работу, и спустилась на этаж ниже. Позвонила.
Эдуард открыл в клетчатой рубашке, от него пахло опилками и лавровым листом – наверное, суп варил.
– Здравствуйте, Эдуард. Я к вам с просьбой. Неудобной.
– Проходите.
– Не пройду. У меня полка в коробке стоит. Дубовая. Полгода ждёт, когда муж прибьёт. Не дождалась. Я заплачу – возьмётесь?
Он посмотрел на меня внимательно. Без удивления. Как будто каждый день к нему ходят жёны с такими просьбами. Может, и ходят.
– Когда надо?
– Сегодня. Пока мужа нет.
Он помолчал секунду. Две.
– Это вы нехорошо придумали, Агния. За спиной у мужа.
– А он полгода нехорошо придумывал. За моей спиной.
Эдуард кивнул.
– В одиннадцать приду. С перфоратором.
Я поднялась к себе. Руки у меня почему-то не дрожали. Наоборот – стало спокойно, как перед контрольной, к которой готовилась два месяца.
В одиннадцать он пришёл. Снял ботинки у порога, принёс с собой пахучий ветер подъезда. Я показала коробку – он распаковал её аккуратно, как хирург. Полка оказалась красивая: тёмный дуб, латунные кронштейны.
– Где вешать будем?
– В гостиной. Над диваном. Я метку карандашом поставила ещё в октябре.
Он посмотрел на стену, усмехнулся – еле заметно.
– Метка свежая.
– Я её каждый месяц подновляла.
Он ничего не сказал. Достал уровень, дрель, дюбели. Начал сверлить. Стена отозвалась ровным, уверенным гулом.
И в этот момент в замке повернулся ключ.
Вадим зашёл в прихожую – и замер.
Он услышал дрель. Увидел чужие ботинки. Увидел меня, стоящую в дверях гостиной с уровнем в руках.
Лицо у него сделалось красное, пятнами.
– Это что такое?
Эдуард повернулся от стены, вежливо кивнул:
– Здравствуйте, Вадим. Полку вешаю. Агния попросила.
– Агния попросила? – Вадим смотрел на меня. Не на Эдуарда. – Ты что, с ума сошла? Ты чужого мужика в дом привела?
– Я мастера привела, – сказала я.
– Я сам бы сделал!
Эти три слова он произнёс так громко, что с карниза упал сухой листок фикуса.
Эдуард спокойно положил дрель на стол. Не выходил. Но и не лез.
– Ты полгода «сам бы сделал», Вадим. Полгода.
– Агния, при чужом человеке, давай не будем…
– Будем.
Я вышла в прихожую, взяла с полки в шкафу свой ежедневник. Тот самый. Открыла на октябре. Повернула к нему.
– Вот. Двенадцатое октября. Купили полку. Восемь тысяч четыреста. Вот галочки. Считай.
– Агния…
– Сорок семь галочек. Я сорок семь раз напоминала. Двадцать три выходных ты обещал «в эти». Четыре раза – футбол. Шесть раз – спина. Два раза «надо к матери». Один раз – «дрель сломана», а она в кладовке лежала рабочая, я проверила. На рыбалку ты съездил за эти полгода пять раз. С мужиками в гараж – двенадцать. У тёщи плитку клал – один вечер. У своей матери полку над телевизором прибил – за сорок минут, я засекла. А мою – полгода.
– Ты что, за мной шпионишь?
– Я веду учёт. Как ты меня учил – «серьёзные дела надо записывать».
Вадим задохнулся. Посмотрел на Эдуарда – тот стоял неподвижно, отвернувшись к окну, чтобы не мешать.
– Ты меня при соседе позоришь.
– А ты меня при гостях позорил в субботу. «Памятник женскому терпению», помнишь? Все смеялись. Я улыбалась. Вот тебе моя улыбка.
Я положила ежедневник на стол – поверх дрели.
– Эдуард, пожалуйста, закончите. Я заплачу по вашему прайсу.
– Я сказал – я сам!
Вадим дёрнулся к стене, к дюбелям. Схватил перфоратор.
Я встала между ним и стеной.
– Нет, Вадим. Твоё время кончилось в апреле. Сейчас – очередь мастера.
Он стоял с перфоратором в руках, красный, с тем самым пивным животом над ремнём, в футболке с дыркой на плече. И впервые за двадцать семь лет я смотрела на него и не видела мужа. Я видела человека, которому дали полгода – и он их потратил на футбол.
– Положи дрель, – сказала я. – И выйди из комнаты. Пожалуйста.
Он положил. Медленно. И вышел. Хлопнул дверью в спальню так, что с той же несчастной полки упал ещё один листок.
Эдуард постоял секунду, потом молча взял перфоратор и продолжил сверлить.
Он доделал за сорок минут.
Сорок минут. Полгода – и сорок минут.
Полка встала ровно, как влитая. Тёмный дуб, латунные уголки. Эдуард собрал инструменты, обмёл пыль маленькой кисточкой. Я положила на стол две тысячи – он взял полторы, пятьсот пододвинул обратно.
– С соседей по-соседски.
– Эдуард, – сказала я тихо, – спасибо. И извините, если из-за меня у вас будут неприятности.
– У меня не будет. А вот у вас, Агния, – он посмотрел на дверь спальни, – будут.
– Знаю.
Он надел ботинки. У двери обернулся.
– Книжки-то хоть красивые поставите?
– Красивые. Двадцать семь лет собирала.
Он кивнул и ушёл.
Я закрыла за ним дверь. Прислонилась к ней спиной. В прихожей пахло опилками и пылью – свежей, сверлёной. Я сползла по двери на корточки и вдруг засмеялась. Тихо, почти беззвучно. Плечи тряслись.
Полгода. Сорок семь галочек. Двадцать семь лет.
Я поднялась, пошла на кухню, поставила чайник. Руки наконец задрожали – но не от страха, а от того, что отпустило. Как будто из меня вытащили гвоздь, на котором висело всё.
Из спальни не доносилось ни звука. Вадим молчал. Я знала, что он слышит – и чайник, и мои шаги, и как я открываю шкаф с книгами.
Я заварила чай. Налила себе большую кружку. Взяла с полки в шкафу первый том – Чехов, тёмно-синий, потрёпанный. И пошла в гостиную.
Поставила его на новую полку. Потом второй. Потом третий.
Книги вставали одна к одной, как солдатики. Полка держала. Не шелохнулась.
Я села на диван напротив, с кружкой в руках, и смотрела на неё долго. Минут десять. Может, пятнадцать.
А потом из спальни вышел Вадим. В тех же тренировочных. Лицо помятое, глаза злые.
– Ну что, довольна?
– Довольна.
– Я тебе этого не забуду.
– Я тебе – тоже.
Он постоял. Посмотрел на полку. На Чехова. На меня.
– Чужой мужик в моём доме сверлил мою стену.
– Мою стену, Вадим. Я за эту квартиру половину платила.
Он развернулся и ушёл обратно в спальню. Дверь на этот раз закрыл тихо – и это было страшнее, чем хлопок.
Я допила чай. Он остыл, стал невкусный. Но я допила до дна.
Прошло три недели.
Вадим спит на диване в гостиной. Под той самой полкой. Говорит, в спальне «душно». Книги над его головой стоят ровным строем – Чехов, Бунин, Толстой. Тяжёлые, как присяжные.
Он со мной не разговаривает. Точнее – разговаривает только по делу. «Передай соль». «Где моя рубашка». «Никита звонил».
Зато он вдруг начал чинить. За три недели он прикрутил отвалившуюся ручку на кухонном шкафчике (висела с августа), поменял лампочку в ванной (перегорела в декабре), подтянул петли на входной двери. Молча. Демонстративно. С таким лицом, будто делает мне одолжение размером с Эверест.
Я не благодарю. Я прохожу мимо и киваю.
Лариса позвонила в среду. Сказала, что видела Тамару, сестру Вадима, в магазине. Тамара громко, на весь овощной отдел, рассказывала кассирше, что «Агнюша-то наша с соседом спуталась, мастера в дом водит, мужика позорит».
– И что ты ей сказала? – спросила я.
– Я ей сказала: «Тамара, твой брат полгода полку не мог прибить, а сосед за сорок минут. Вот и вся любовная история».
Я засмеялась. Первый раз за три недели.
Эдуарда я встречаю в подъезде через день. Мы здороваемся. Он спрашивает, как полка, – я говорю, держит. Он кивает и идёт своей дорогой. Никаких разговоров, никаких чаёв. Просто «здравствуйте, Агния» и «здравствуйте, Эдуард». Но Вадим, когда я однажды сказала, что сосед передавал привет, дёрнулся, как от пощёчины.
Сын приезжал в субботу. Посмотрел на полку, потом на отца, спящего на диване под Чеховым, потом на меня.
– Мам, вы там… нормально?
– Нормально, Никит. Не переживай.
– А папа чего на диване?
– У него в спальне душно.
Никита помолчал. Потом обнял меня. Крепко, по-взрослому.
– Хорошая полка, – сказал он в макушку. – Ровная.
Я каждый вечер сажусь на кресло напротив дивана, беру книгу с новой полки и читаю. Вадим лежит под ней и смотрит в телевизор без звука. Мы как два соседа в коммуналке. Вежливые, холодные, не разговаривающие.
Я сплю в спальне одна и впервые за двадцать семь лет – хорошо. До утра. Без «подвинься», без храпа, без «агни, где мои носки».
Полка держит Чехова, Бунина и Толстого. А я держу свою спину прямее, чем двадцать лет назад.
Вчера я купила себе вторую полку. Маленькую, под специи, на кухню. Она стоит в коробке в углу.
Я ещё не решила – позвоню ли я Эдуарду снова.
Может, позвоню. А может, Вадим услышит шелест упаковки и сам схватится за дрель – за сорок секунд, без напоминаний.
А может, и нет.
Девочки, скажите мне честно: перегнула я тогда? Не надо было мне чужого мужика в дом звать, надо было просто мастера по объявлению вызвать – и никакого позора?
Или двадцать семь лет отговорок – это уже достаточный счёт, чтобы муж один раз в жизни увидел, как его стену сверлит тот, кто не умеет «в выходные, честное слово»?