Я не собирался становиться человеком, который ест живых существ. Это случилось из-за спора — глупого, как все споры, которые меняют жизнь.
Токио, рынок Цукидзи, семь утра. Мой друг Дмитрий стоял перед лотком с щупальцами, которые шевелились в миске, и делал вид что изучает их с научным интересом. Он уже отказался от сашими. От сырой рыбы. Граница его мира заканчивалась там, где заканчивалась термическая обработка. Живой осьминог был уже за горизонтом его вселенной.
— Съешь — плачу за весь день, — сказал он. Тон был такой, будто он предлагал мне безопасную сделку.
Я взял щупальце.
Что происходит, когда это оказывается у тебя во рту
Первое ощущение — не вкус. Движение. Щупальце прилипло к нёбу — присоски сработали рефлекторно, уже после того как голова была отрезана. Нервная система осьминога живёт в щупальцах отдельно от мозга. Он не чувствует боли в том смысле, в каком чувствуем её мы. Но двигается — да.
Я отрывал его языком. Секунды три, может четыре. Это было странно, немного жутко и совершенно не больно.Вкус — чистый океан, солёный и холодный, без рыбного запаха который большинство людей ждут и боятся.
А потом я почувствовал страх. Не до — после. Запоздалый, нелогичный страх что оно прилипнет к горлу и я задохнусь. Я проглотил быстрее чем планировал.
Дмитрий смотрел с выражением человека, который рад что не он.
На рынке Цукидзи японцы едят это спокойно, как мы едим бутерброд. Никто не смотрел на меня как на героя. Смотрели как на туриста который наконец перестал бояться.
Тогда я не думал что это начало чего-то. Я думал — ну, съел. Бывает. Дмитрий заплатил за день. Мы пошли дальше.
Почему одни народы едят живое — а другие падают в обморок от самой идеи
Кан-пунтак в Корее — живые креветки в соусе, которые прыгают на тарелке. Одори-эби — живые танцующие креветки в Японии. Сан-наккчи — тот самый осьминог, нарезанный живым, который я ел. В Китае есть блюдо «пьяные креветки» — живые, в вине, прямо в бокале.
Для европейца это насилие. Для человека выросшего у океана — это свежесть. Самый честный индикатор качества: оно ещё живое. Никакого холодильника, никакой логистики, никакого вчерашнего льда. Живое — значит только что из воды.
Граница между деликатесом и отвращением не проходит между цивилизациями. Она проходит между тем, к чему ты привык с детства — и тем, чего не видел никогда. Французы едят устриц живыми и считают это изысканным. Корейцы едят осьминога живым и считают это нормальным. Разница только в широте.
Читай про другие вкусы, которые взрывают карту мира: Телеграм | MAX
Это опасно — или нас просто пугают
Реальный риск один: щупальца осьминога могут перекрыть дыхательные пути если их не прожевать. В Корее ежегодно фиксируют несколько случаев — и несколько смертей. Не от яда, не от инфекции. От присосок.
Поэтому сан-наккчи режут мелко и подают с кунжутным маслом — оно снижает сцепление присосок. Это не трюк для туристов. Это техника безопасности, которую выработали поколения.
Всё остальное — миф. Живая морская еда не опаснее сырой рыбы в суши. Осьминог не ядовит. Его нервная система не передаёт патогены иначе чем обычная сырая морепродукция. Если вы едите сашими — вы уже перешли ту черту, за которой живой осьминог не является принципиально другим риском.
Дмитрий, кстати, так и не попробовал. Даже после того как увидел что я живой.
Что изменилось с того утра в Токио
Тогда я ел на спор. Сейчас я ем добровольно — и с удовольствием. Хотя не всегда с аппетитом.
Разница между этими двумя состояниями — это и есть весь мой путь. Из человека которого уговорили, в человека который ищет сам. Из туриста с фотоаппаратом — в охотника за вкусами которые существуют в одном месте на земле и исчезнут раньше чем их кто-то успеет записать.
На рынке Цукидзи я съел живое щупальце и заплатил за это страхом. Это была честная цена.
То, что нормально для одних — дикость для других. Я живу в пространстве между этими двумя точками. Там самые интересные вкусы.
Я объехал уже больше ста стран. Ни одного самолёта. И каждый раз когда я думаю что видел всё — кто-то приносит миску с чем-то что шевелится. Или воняет. Или выглядит как земля.
И я понимаю что нет — не всё.
А вот что я до сих пор не могу понять: если живая еда — это про свежесть и уважение к продукту, почему именно эта традиция вызывает у западного человека больше отвращения чем, скажем, фуа-гра — где животное месяцами кормят насильно? Где проходит настоящая граница жестокости — и кто её рисует?
Ответ который я нашёл — неудобный. Он у меня на канале: Телеграм | MAX