Ане снилась Москва. Не город даже, а ощущение — шумные улицы, стекло и бетон высоток на Воробьевых горах, спешащие по переходам люди. Она шла в университет с сумкой через плечо, и ветер трепал ее длинные волосы.
Разбудил ее мамин голос, сдавленный, с каким-то надломом.
— Аня... — мама стояла в дверях ее комнаты, вытирая щеки тыльной стороной ладони. — Анечка, ты встала уже?
— Мам, что случилось? — Аня села на кровати, сбрасывая остатки сна.
Людмила опустилась на край кровати. Сказала тихо, словно боялась, что их кто-то услышит, хотя в квартире кроме них никого не было — Семен ушел с утра. Он вчера, оказывается, нашел твою карту.
Аня замерла. Карта, на которой два года копилась ее пенсия по потере кормильца. Карта, которую мама старательно пополняла из своей зарплаты, когда хватало. Карта, где лежало то, ради чего они терпели — неудобную жизнь, Семеновы скандалы, его пьяные приходы под утро.
— Сколько там было? — спросила Аня спокойнее, чем чувствовала.
— Все, — всхлипнула Людмила. — Двести тридцать тысяч.
Аня закрыла глаза. Двести тридцать тысяч. Два года откладывали. Ее пенсия, мамина экономия на себе, отказ от нового пальто, от похода в кафе, от всего, что делало жизнь чуть легче.
Семен появился только на следующий день к вечеру. Еле на ногах держался. Два дня он угощал своих дружков и себя не обидел.
— Мама, — спросила Аня— неужели ты и сейчас простишь его?
Людмила тихо заплакала. Закусила губу, чтобы сдержать звук — соседи за стенкой, вечно прислушивающиеся, куда денешься в хрущевке.
— Аня, он извинился, — выдавила она. — Он плакал, понимаешь? На коленях стоял. Обещал заработать и все вернуть. Он же не всегда был таким... Он хороший, просто работа нужна, а ее нет...
Аня молчала. Она знала эту песню наизусть — с тех самых пор, как Семен впервые пришел домой пьяным и разбил тарелку об стену, потому что ужин остыл. Ане было тринадцать. Мама тогда тоже плакала и говорила: «Он устал, он ищет работу».
Он не искал. Он лежал на диване, смотрел телевизор, а когда Аня приходила из школы — требовал разогреть обед. Интересовался только тем, не осталось ли в холодильнике чего выпить.
— Мама, кто его в таком состоянии на работу возьмет? — спросила Аня.
— Он бросит, он обещал, — голос Людмилы звучал так жалобно, что Ане захотелось закрыть уши. — Вот увидишь, он найдет работу, мы все вернем, ты поедешь в Москву...
— Нет, — сказала Аня. — Не поеду. Экзамены я сдала, но ехать не на что. Подам документы в наш университет.
Людмила подняла на нее заплаканные глаза.
— Но ты же так хотела...
— Хотела. — Аня встала с кровати, подошла к окну. За стеклом был обычный двор — гаражи, сломанные качели, бабка на лавочке. — Хотела, но не судьба. Ты же знаешь, мам. Медали мне хватит, чтобы на бюджет поступить. Но на дорогу, на первое время... Денег нет.
— Я займу, — торопливо сказала Людмила. — У тети Нины, у знакомых...
— Он и эти деньги тоже найдет, — жестко оборвала Аня. — Или ты спрячешь? Где? Под матрасом? Он и там ищет.
Людмила замолчала. Потом сказала совсем тихо:
— Ты злая стала.
Аня повернулась к ней. Ей хотелось кричать, топать ногами, разбить что-нибудь — как Семен. Но она ответила тихо.
— Я устала, мама. Устала жить в чужой квартире.
— Это наша квартира! — возмутилась Людмила.
— Это твоя квартира, — поправила Аня. — Была твоя. Пока ты не впустила его.
После этого разговора они не говорили три дня. Людмила ходила по дому тенью, готовила, мыла, стирала. Семен, как ни странно, был трезв — сидел на кухне, листал газету с объявлениями, вздыхал. Один раз попытался заговорить с Аней — «Как учеба?» — но она прошла мимо, не ответив.
Она подала документы в областной университет. Филологический факультет, русский язык и литература. Та же специальность, что она планировала в Москве, но какой смысл? Москва была в другом мире, куда ей теперь не попасть.
— Аня, — позвала ее мама в тот вечер, когда был подписан приказ о зачислении дочери в местный университет. — Прости меня. Я виновата.
— Не надо, мам, — устало ответила Аня.
— Нет, ты послушай. — Людмила села напротив, взяла ее за руки. — Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я слабая. Что терплю и не выгоняю его, потому что боюсь остаться одна. Но ты не понимаешь... Он не всегда был таким.
— Я знаю, — сказала Аня. — Ты рассказывала. Познакомились в кафе, он был веселый, ухаживал красиво.
— И квартира эта... — Людмила обвела взглядом комнату. — Я, когда за него замуж выходила, думала — будет у нас дом. Мужчина в доме. А получилось...
— Получилось, что ты одна тянешь, — закончила Аня. — С отцом ведь не так было?
Людмила вздрогнула. Они почти никогда не говорили об отце Ани — он утонул, когда девочке было два года, и мама после этого пять лет даже не смотрела в сторону мужчин. Пока не появился Семен.
— Твой отец был хороший, — тихо сказала Людмила. — Он не пил... Просто... несчастный случай. И Семен тоже хороший. Просто слабый.
— Слабый? — Аня усмехнулась. — Он силой карточку у тебя отбирал, мам. Он тебя за волосы таскал, я помню. Мне пятнадцать было, я из школы пришла, а у тебя синяк под глазом.
— Он извинился тогда...
— Он всегда извиняется. — Аня встала. — Мама, послушай меня. Если ты его не выгонишь — уйду я.
Людмила посмотрела на нее долгим взглядом.
— Куда ты уйдешь?
— К бабушке. Пропишусь у нее, в поселке. Как иногородняя — получу общежитие. Стипендия, пенсия, подработки — проживу.
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
Людмила заплакала снова. Но ничего не сказала.
Через неделю Аня выписалась из квартиры матери. Бабушка, мать отца, встретила ее молча, только покачала головой и сказала:
— Правильно. Нечего тебе там делать.
— Ба, ты всегда знала, какой он?
Бабушка вздохнула.
— Я твоему отцу говорила: «Не связывайся ты с этой Людкой, семья у них тяжелая». А он не послушал. Потом утонул — и осталась ты. А потом она этого привела. Я сразу поняла — человек пропащий. Говорила ей, но она сказала, что сама разберется. Вот и разобралась.
— Не ушла от него, — кивнула Аня.
— Не ушла. И не уйдет. А ты уходи.
Аня ушла. Общежитие оказалось стареньким, комната на четыре человека, но она была рада — своя кровать, стол, шкаф. Бабушка подкармливала — картошка, морковка, соленья. Иногда удавалось подработать — то курьером, то в библиотеке помочь.
В Москву она больше не рвалась. Не до того было.
Прошло три года
Аня уже училась на третьем курсе. На швейной фабрике, где работала Людмила, установили новое оборудование, надо было заново учиться на нем работать. Людмила побоялась, что у нее ничего не получится, и уволилась. Устроилась мыть посуду в ресторане.
– Людка, но ты в ресторане получаешь меньше, чем те, кто остался на фабрике, – сказала ей соседка – Галина. – Может, вернешься?
– А какая мне разница? Все равно у меня Семен почти все деньги забирает. А на работе я могу два раза в день поесть, – ответила ей Людмила.
Однажды мама позвонила Ане и попросила ее прийти. Разговор был серьезный.
Мама сказала дочери, что Семен так и не работает, зато набрал несколько микрозаймов. Отдавать ему не с чего, так он требует, чтобы она продала квартиру.
– Мне умные люди подсказали, что надо оформить на тебя дарственную, тогда приставы квартиру забрать не смогут, иначе я без крыши над головой останусь и тебя жилья лишу.
На следующий день они пошли к нотариусу, и Людмила подписала дарственную. Теперь квартира официально принадлежала Ане.
Это было сделано вовремя, потому что уже через две недели Семен стал искать в комоде документы на квартиру. А нашел копию дарственной.
Как только Людмила, вернувшись с работы, вошла в прихожую, Семен набросился на нее.
Полицию вызвали соседи. Скорую помощь – приехавшие полицейские. Людмилу увезли в больницу, а Семена забрали в полицейский участок.
Аня узнала об этом на следующий день – ей позвонила Галина.
В палату к маме Аню не пустили — реанимация, родственники только в определенные часы. Она сидела в коридоре на жестком пластиковом стуле, смотрела на белые стены и вспоминала.
Вспоминала, как они с мамой пекли пирог с яблоками. Как мама учила ее завязывать шарф — «не узлом, а вот так, чтобы ветер не задувал». Как они разговаривали по вечерам, когда Семена не было дома. Обо всем — о школе, о книгах, о том, кем будет Аня, когда вырастет.
— Она до сих пор не пришла в себя, — сказал врач на второй день. — Слишком тяжелая травма головы. Мы делаем все возможное, но...
Аня не плакала. Она кивнула и спросила:
— Можно мне к ней?
Мама лежала в кровати, вся какая-то маленькая, неживая. Аппараты пищали, капельница тянула свою нить. Аня взяла маму за руку — холодную, тонкую, с обкусанными ногтями. Прижалась щекой к ее ладони.
— Мам, — сказала она шепотом. — Ты только держись. Мы уедем. Далеко. Я тебя заберу. Будем жить вдвоем, как раньше. Помнишь, как хорошо было?
Мамины пальцы дрогнули. Или показалось.
На третий день Людмилы не стало.
Семену дали восемь лет. Аня не ходила на суд. Она выписала его из квартиры — это оказалось проще, чем она думала, потому что он был мужем Людмилы, а квартира была Анина.
Двухкомнатная хрущевка, где прошло ее детство. Где мама вышла замуж за Семена. Где Аня научилась молчать, когда за стенкой бьется посуда.
Она привела квартиру в порядок — поклеила новые обои, выбросила диван, на котором Семен столько лет пролежал без работы. Купила новый стол, поставила цветы на подоконник.
— Ты теперь тут одна? — спросила тетя Галя, когда Аня выносила мусор.
— Одна, — ответила Аня.
— И правильно. Нечего пускать кого попало.
Аня усмехнулась. Она перевелась на заочное отделение — потому что надо было работать. Устроилась в местную газету, писала маленькие заметки про городские праздники и сбои в подаче горячей воды. Зарплата была маленькая, но на жизнь хватало.
Через полгода пришло письмо. Серый конверт, штамп колонии.
Аня посмотрела на обратный адрес, на фамилию отправителя — Семен Климов — и разорвала конверт пополам, даже не вскрывая.
Через месяц пришло второе. Она разорвала его тоже. Не читая.
— Может, зря? — спросила бабушка, когда Аня приехала к ней в поселок. — Может, он раскаялся?
— Ба, — сказала Аня. —Из-за него yмepла моя мама.
Бабушка помолчала.
— Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне, пили чай с вареньем. За окном шумел бабушкин сад — яблони, кусты малины и смородины.
— Ты на отца похожа, — сказала бабушка. — Характером. Он тоже упрямый был. Тоже никому не позволял собой командовать.
— А мама?
— Мать твоя была другой. Доброй. Слишком доброй. Таких добрых этот мир и перемалывает.
Аня отставила чашку.
— Я такой не буду.
— Знаю, — кивнула бабушка. — Ты сильная. Как мой сын.
Они помолчали. А потом Аня сказала то, что думала последние три года:
— Знаешь, ба, а я ведь так и не побывала в Москве. Все мечтала. Мама мечтала, чтобы я туда поступила. А теперь вот... работа, квартира, заочное. Вроде и хорошо. Вроде и не жалуюсь. А внутри — как будто что-то не дожито.
— Так поезжай, — просто сказала бабушка. — Чего ждать?
Аня посмотрела на нее.
— А работа?
— Возьмешь отпуск. Посмотришь, как там люди живут. Может, и на совсем переберешься.
— А квартира?
— Квартира никуда не денется. Твоя теперь.
Аня помолчала. Потом медленно улыбнулась — первый раз за много месяцев.
— Знаешь, а ведь и правда.
Она посмотрела в окно, на яблони. Подумала о маме, которая так и не научилась говорить «нет». О Семене, который так и не научился работать. Об отце, которого она почти не помнила.
О том, что ей двадцать один год. И вся жизнь впереди.
— Ба, — сказала Аня. — А пирог с яблоками у тебя есть?
— А как же, — усмехнулась бабушка. — Для тебя всегда есть.
Она пошла на кухню, зашелестела пакетами, загремела посудой. Аня осталась сидеть за столом, слушая эти привычные звуки, и вдруг поняла — ей не страшно.
Она была одна. Но не одинока.
И это, наверное, было главным.
Автор – Татьяна В.