Степан Лукич сидел на завалинке и считал. Не деньги — имена.
— Марфа Корнеевна Щукина, — шептал он, глядя на пустой дом напротив. — Урождённая Потапова. Родилась тысяча девятьсот тридцать второго. Умерла в восемьдесят седьмом. Сын — Виктор, дочь — Зинаида. Внук — Олег. Правнук — Мишка. Мишка-то, говорят, в Сыктывкаре живёт. И не звонит.
Степану Лукичу было восемьдесят три. И он помнил каждое имя. Каждое.
В деревне Островной, что стояла на излучине реки Ижмы, за последние восемьдесят лет родилось, пожило и умерло четыреста двадцать семь человек. Степан помнил их всех. Не просто фамилии — судьбы. Кто от чего умер, кто на ком женился, кто куда уехал и почему. Кто вернулся, кто — нет.
Приехали к нему внуки летом. Не просто так — с камерой.
— Дед, — говорит Стёпа-младший, — мы тут блог делаем. Про деревни. Про людей. Ты расскажи, кого помнишь, а мы запишем. Народу зайдёт. Ты же как живая энциклопедия.
Степан Лукич посмотрел на внука. Тот стоял в шортах, с квадратной железкой в руке, и улыбался. Как будто дед — это не человек, а аттракцион.
— Садись, — сказал Степан. — Я тебе расскажу.
И начал.
— Тут жил Фёдор Кузьмич Забоев. Конюхом был. Хороший конюх. Лошадей понимал лучше, чем людей. Жену звали Аглая. Нет, не смейся, такая была эпоха — Аглаями называли. Так вот, Фёдор в сорок втором ушёл на фронт. Не вернулся. Аглая ждала. Десять лет ждала. Потом узнала, что он в сорок четвёртом в Венгрии женился на другой. На медсестре. И детей с ней нажил. А Аглая одна и осталась. И умерла одна. Без детей. Без мужа. С памятью о нём, которая оказалась ложью.
Внук щёлкнул камерой.
— Дед, это жёстко. Давай ещё.
Степан помолчал.
— Давай, — сказал он. — Только ты сначала ответь: ты Машку свою помнишь? Как зовут её мать? Какой она деревни?
Стёпа замялся.
— Ну... Мария Ивановна... Ивановна... Точнее, я не...
— Вот, — сказал Степан. — Вот и всё. Ты четыреста двадцать семь человек хочешь на камеру записать, а жены матери имени не знаешь. Зачем тебе мои мёртвые, если ты своих живых не помнишь?
Внук обиделся. Уехал через день. Без записей. Без блога.
А Степан Лукич остался. Сел на завалинку. И продолжил считать.
— Василий Петрович Тулин, — шептал он. — Плотник. Руки золотые были. Дочь Наташа вышла замуж за москвича. Тот её бил. Василий приехал, забрал. Москвича больше никто не видел. Говорят, сам ушёл. Говорят, Василий помог. Кто знает...
Подошла соседка — Глаша. Ей самой за шестьдесят. Степан на ней женился не был, но жили рядом, помогали друг другу.
— Степан Лукич, — сказала она, — чайку горячего принесла. Вы опять тут сидите?
— Считаю, — сказал он.
— Кого считаете?
— Тех, кого помню.
Глаша села рядом.
— А меня помните?
Степан посмотрел на неё долго.
— Ты — Глафира Михайловна Ворошилова, урождённая Канева. Родилась в Шежыме. Мать — Ольга Фёдоровна. Отец — Михаил Андреевич. Замуж была за Володей Ворошиловым. Он в девяносто третьем в забое погиб. Сын — Андрей. Андрей в Кемерово. Не звонит. Звонишь ему ты, а он не берёт. Потому что ему стыдно, что он мать бросил. И ты это знаешь. И он это знает. И поэтому никто никому не звонит.
Глаша заплакала.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я помню, — сказал Степан. — Потому что я не могу забыть. Ни одного имени. Ни одной судьбы. Они все во мне живут. Все четыреста двадцать семь. И ещё ты. И ещё я.
Ночью Степану Лукичу стало плохо. Сердце. Глаша вызвала скорую. Из Сыктывкара ехали два часа. Степан лежал и считал.
— Антонина Семёновна... Григорий Петрович... Маланья... Маланья... Как же её по-отчеству...
— Степан Лукич, не надо, — плакала Глаша. — Не надо считать.
— Надо, — сказал он. — Если я перестану считать, они умрут ещё раз. Окончательно. Навсегда. Ты понимаешь? Я — последний, кто их помнит. Когда я умру — всё. Четыреста двадцать семь жизней — как не бывало.
Приехала скорая. Врач — молодая, в очках — посмотрела на старика.
— Давление двести на сто десять, — сказала она. — Нужно в больницу.
— Подождите, — сказал Степан. — Дайте мне пять минут.
Он закрыл глаза.
— Четыреста двадцать восемь, — сказал он. — Четыреста двадцать восемь, если считать меня. Степан Лукич Потапов. Родился здесь. Жил здесь. Умрёт здесь. Помнил всех.
Глаша взяла его за руку.
— И меня помните?
— И тебя, — сказал он. — Ты — четыреста двадцать девятая. Ты ещё живая. Ты ещё не в моём списке. Торопись жить, Глаша. Пока я ещё могу не вносить тебя в число.
Степана забрали. Пролежал в больнице две недели. Вернулся — деревня изменилась. Приехали рабочие, стали сносить заброшенный дом Марфы Щукиной.
— Зачем? — спросил Степан.
— Под базу отдыха, — ответили. — Холдинг купил участок.
Степан сел на завалинку. Рядом стоял бульдозер. Он смотрел, как рушится дом, в котором родилась Марфа, вышла замуж, родила двух детей, похоронила мужа, дождала внуков.
И считал.
— Марфа Корнеевна... дом номер семь... сгорел в шестьдесят третьем, отстроили заново... в этом доме Виктор первый раз сказал «мама»... в этом доме Зина принесла двойку по математике и плакала... в этом доме...
Бульдозер рухнул стену.
Степан молчал. Потом сказал:
— Четыреста двадцать восемь. Теперь уже навсегда. Дома больше нет. А я помню.
И встал. И пошёл к себе. Потому что считать надо было дальше. Живых ещё не поздно предупредить. А мёртвых — хотя бы не забыть.