6 глава
Та прогулка у реки закончилась уже глубоким вечером, когда над деревней высыпали первые звезды, а от реки потянуло сыростью и туманом. Костер догорел, оставив после себя горстку теплой золы и легкий дымок, который поднимался вверх, тая в темном небе.
Настя поднялась первой, отряхнула платье и, даже не взглянув на Ивана, сказала, обращаясь только к Диме:
— Мне пора. Бабушка заждалась. Спасибо за компанию, Дима. Ты хороший человек.
Дима встал, хотел предложить проводить, но Настя уже пошла к тропинке, не оборачиваясь. Иван тоже поднялся, открыл было рот, чтобы сказать что-то — прощание, шутку, может быть, даже что-то ласковое, — но Настя вдруг обернулась, надула щеки, словно рассерженный ребенок, и посмотрела на него так, что всякие слова застряли у Ивана в горле.
— И ты, Ваня, — бросила она сердито, но без прежней злости, скорее с досадой, — иди домой. И не смей больше вмешиваться, куда не просят.
С этими словами она развернулась и быстро зашагала вверх по тропинке, в сторону деревни. Ее белое платье мелькало между кустами, пока совсем не скрылось из виду.
Иван проводил её взглядом и довольно усмехнулся. Он был доволен. Не то чтобы он добился чего-то особенного — Настя по-прежнему дулась, кривила губы и не подпускала близко. Но она осталась. Не ушла, когда он пришел, не прогнала, хотя могла. И даже слушала его рассказы про войну — молча, но внимательно.
— Доволен, Ваня? — спросил Дима, глядя на него усталым и каким-то грустным взглядом.
— А чего мне быть недовольным? — усмехнулся Иван, засовывая руки в карманы. — Хорошо посидели. И ты молодец, что не прогнал.
— Я тебя не прогнал, потому что не хотел скандала, — тихо, но твердо сказал Дима, подходя к Ивану вплотную. — А ты… ты весь вечер старался. То шутку плоскую вставишь, то вдруг ни с того ни с сего про войну начнешь — и так громко, чтобы она слышала. Зачем ты это делал?
— А что такого? — Иван пожал плечами, но в голосе его уже не было прежней самоуверенности. — Я ж по-человечески. Не лез, не приставал. Сидел себе с удочкой.
— Сидел, — согласился Дима и вздохнул. — Только сидел ты как павлин. Каждое твое слово — на публику. Каждый жест — чтобы она заметила. Я же просил тебя: будь естественным. Будь просто Ваней. А ты… ты весь вечер играл. И она это видела. И я видел.
Иван нахмурился, отвернулся. Ему не нравилось, когда правду говорили в лицо, особенно такую, которую сам он признавать не хотел.
— Ладно, писарь, — бросил он через плечо. — Хватит учить. Иди домой, спи. Завтра, поди, бумажки свои перебирать.
— Ты бы лучше над собой подумал, — тихо сказал Дима ему вслед. — А не надо мной смеяться.
Но Иван уже ушел, насвистывая что-то бравурное, скрылся в темноте, и Дима остался один у догоревшего костра, глядя на реку и думая о том, что этот вечер, который мог стать его вечером с Настей, навсегда останется вечером троих.
Прошло несколько дней. Настя по-прежнему работала в медпункте, лечила больных, помогала бабушке Марфе по хозяйству. Дима иногда заходил к ней — то с книгой, то просто поболтать. Иван же держался в стороне, но видно было, что мысли его заняты всё той же темноволосой медсестрой.
И вот как-то в пятницу бабушка Марфа засобиралась в город.
— Настенька, — сказала она с вечера, укладывая в узелок гостинцы для дальней родственницы, — съезжу я на денек, на два. Ты тут одна останешься. Ты не бойся, дом крепкий, соседи рядом. Затворяй калитку на засов да не открывай никому, кто незнакомый.
— Не бойтесь, бабушка, — улыбнулась Настя. — Я не из пугливых. Сама кого хочешь засовывать научу.
Бабушка уехала рано утром, на попутной машине. Настя осталась одна. День прошел как обычно — прием, вызовы, уборка, готовка. К вечеру она устала, легла спать пораньше, открыв окно, потому что ночь стояла душная, безветренная.
И тут, уже под утро, сквозь сон она услышала какой-то шум.
Сначала ей показалось, что это ветер — но ветра не было. Потом — что соседская собака брешет. Но нет, звук был другой. Кто-то пел.
Голос был громкий, чуть хрипловатый, не слишком музыкальный, но старательный. Пел он непонятно что — не то частушку, не то городской романс, перевирая слова и явно сочиняя на ходу.
«Ой ты, Настя-Настасья, раскрасавица моя, без тебя мне, Настя, жизнь — как горькая беда-а…»
Настя села на кровати, протерла глаза. Спросонья она ничего не понимала. Окно было открыто, и голос врывался в комнату вместе с утренней прохладой.
Она выглянула на улицу.
Под окном, прямо на траве, стоял Иван. В руке он держал ветку какой-то цветущей черемухи, волосы были мокрыми и зачесанными назад, рубаха — свежая, белая, выпущенная поверх штанов. Он смотрел вверх, на её окно, и пел, не стесняясь, во весь голос, размахивая веткой в такт своему дурацкому романсу.
— Выйди, выйди, дорогая, выгляни в свое окно, — выводил Иван, — я скажу тебе, Настюха, всё, что сердцу суждено-о…
Настя сначала опешила. Потом до нее дошло, что происходит.
Щеки её залились краской — то ли от стыда, то ли от злости. Она быстро вскочила, схватила с кровати подушку — самую тяжелую, старую, в которой бабушка Марфа хранила пух много лет, — и, подбежав к окну, с размаху запустила ею вниз.
Подушка угодила Ивану прямо по голове, сверху, так что он покачнулся, выронил черемуху и замахал руками, теряя равновесие.
— Ах ты, охламон бессовестный! — закричала Настя, высунувшись из окна по пояс. — Ты что это удумал с утра пораньше? Людей будить? Меня позорить на всю улицу?
Иван, сбитый с толку подушкой, которая теперь лежала у его ног, поднял голову и виновато улыбнулся:
— Насть, я ж как лучше хотел. По старинному обычаю. Девушкам под окнами поют, когда… ну, когда нравятся они.
— Да кто тебе сказал, что я тебе нравлюсь? — продолжала кричать Настя. — И вообще, какой обычай? Ты бы еще с балалайкой пришел да плясать начал! Позорище! Уходи сейчас же, пока я в тебя чем-то тяжелее не запустила!
— А чем? — подначил было Иван, но тут же пожалел, потому что Настя схватила с подоконника бабушкину кружку и замахнулась.
— Вали отсюда, Ваня! — рявкнула она. — А не то пожалеешь! Я серьезно говорю!
Иван понял, что шутки кончились. Он подхватил подушку с земли, сунул её под мышку, нагнулся за черемухой — и, пригибаясь, чтобы не получить новый снаряд, бросился прочь от окна, чуть не споткнувшись о крыльцо.
Настя еще некоторое время стояла у окна, грозно сжимая кулаки и тяжело дыша. Потом она закрыла раму, задернула занавеску и упала обратно на кровать. Сердце колотилось где-то в горле, а на щеках всё еще горел румянец.
«Идиот, — думала она, глядя в потолок. — Настоящий идиот. С ума сошел, что ли, с песнями под окнами?»
Но почему-то губы её не слушались и сами собой тянулись в улыбку.
А Иван в это время бежал по деревенской улице, сжимая подушку и черемуху, и чувствовал себя полным дураком. Белая рубаха его была помята, волосы растрепались, на сапоги налипла трава.
И тут он столкнулся нос к носу с Димой.
Дима шел с утра дрова рубить — топор за поясом, рукавицы за пазухой. Он только что вышел из своей калитки и направлялся к сараю, когда увидел эту картину.
Иван, раскрасневшийся, взъерошенный, с подушкой под мышкой и обломанной черемухой в руке, несся по улице, оглядываясь назад, будто за ним гнались черти.
Дима остановился. Посмотрел на Ивана. Потом на подушку. Потом на черемуху. Потом на окно бабки Марфы, которое с грохотом захлопнулось только что.
До него дошло.
— Ваня, — позвал он, но Иван пробежал мимо, сделав вид, что не замечает его.
— Ваня! — повторил Дима громче.
Иван остановился. Обернулся. Взгляд у него был загнанный, как у провинившегося щенка.
— Чего? — буркнул он, стараясь держаться независимо, но подушка под мышкой и ободранная черемуха делали его вид совершенно нелепым.
Дима посмотрел на него еще секунду, и тут его прорвало.
Он засмеялся.
Сначала тихо, потом громче, потом во весь голос, запрокинув голову и держась за живот. Смех его звенел над тихой утренней улицей, пугая кур и заставляя выглядывать из окон ранних соседей.
— Ты… ты что, — давился он смехом, вытирая выступившие слезы, — под окна ходил? С черемухой? А она тебя — подушкой? Ваня, Ваня… Я такого дурака в жизни не видел! Ну зачем? Зачем тебе это понадобилось?
Иван покраснел так, что стал одного цвета со своей рубахой. Сжал челюсть, собираясь огрызнуться, но Дима продолжал смеяться, и в этом смехе не было злорадства — только искреннее, неудержимое веселье.
— Ну и смейся, — буркнул наконец Иван, поправил подушку и зашагал прочь. — Ничего ты не понимаешь. Это… это тонкости ухаживания. Тебе, книжному червю, не понять.
— Тонкости? — всхлипнул Дима, утирая слезы. — Ты её подушкой по голове получил, Ваня! Это не тонкости, это военная разведка боем! Она тебя чуть не убила!
— Да не чуть не, — огрызнулся Иван, не оборачиваясь. — Не убила же. Значит, не всё потеряно.
— Иди, иди, — махнул рукой Дима, всё еще всхлипывая от смеха. — Иди, герой. Только в следующий раз предупреди, я посмотрю. Цирк в деревне — это вам не хухры-мухры.
Иван ускорил шаг и свернул за угол, скрывшись наконец из виду. А Дима еще долго стоял, прислонившись к забору, и тихо посмеивался, качая головой.
— Чудной ты, Ваня, — сказал он сам себе, поправил топор за поясом и пошел рубить дрова. — Чудной. Но, кажется, я начинаю тебя понимать.
Вечер того же дня выдался теплым и тихим. Солнце медленно садилось за лесом, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Настя сидела на крыльце, перебирала сушеные травы для настоек и всё еще вздрагивала, когда вспоминала утреннее происшествие.
И вдруг за калиткой послышался знакомый голос.
— Настенька! А я вернулась, касатка моя!
Бабушка Марфа, шустрая и бойкая, несмотря на свои годы, вкатилась во двор с большим узлом в руках. Настя тут же вскочила, подхватила узел, помогла бабушке подняться на крыльцо.
— Ну как съездили, бабушка? — спросила она, усаживая старушку на лавку. — Как родственники? Как город?
— Да всё хорошо, всё хорошо, — отмахнулась Марфа, отдышавшись. — И гостинцы привезла, и новостей. А ты как тут одна? Не скучала? Не случилось чего?
Настя вздохнула, опустилась рядом на лавку и надула губы.
— Случилось, бабушка, — сказала она, отводя глаза.
— А ну говори, — Марфа насторожилась и придвинулась поближе. — Чего случилось-то? Кто обидел? Скажи только, я тому охальнику быстро рога пообломаю, хоть и старая.
— Да тот… Ванька, — выпалила Настя, и щеки её снова залились краской. — С утра пораньше, ни свет ни заря, приперся под окно. С черемухой, представляете? И давай петь! Горланил на всю улицу, перевирал слова, как мартовский кот орущий!
Бабушка Марфа сначала вытаращила глаза, потом прищурилась, а потом вдруг хлопнула себя по коленке и засмеялась — тихо, по-старушечьи, всхлипывая.
— Ох, батюшки мои! — выдохнула она, качая головой. — Ванька? С черемухой? Под окном? Да что ты говоришь!
— А вы чего смеетесь? — обиделась Настя. — Я всю ночь не спала, утром проснулась от этого ора, думала — кто-то режет кого-то. А это он, понимаете, серенады мне поет! Я подушкой в него запустила!
— И попала? — с интересом спросила Марфа.
— Попала! — гордо ответила Настя. — Прямо по голове. Он чуть не упал, черемуху выронил, побежал как ошпаренный. А Дима его потом на улице встретил, так он рассказывал — Ванька красный был как рак, подушку под мышкой нес и всё оглядывался.
Бабушка Марфа еще посмеялась, вытирая выступившие слезы платком, потом вздохнула и поглядела на Настю с какой-то хитринкой.
— А знаешь что, Настенька, — сказала она, помолчав. — Ванька-то он у нас какой… Самый настырный парень в деревне. Упрямый, как бык, наглый, как кот. И если он что себе в башку вобьет — ничем не вышибешь. Раньше он так за одной девкой бегал — три года бегал. Пока она замуж не ушла в соседнее село. Так он еще полгода наведывался, пока новый ухажер его не припугнул.
— Ну и пусть бегает, — фыркнула Настя, скрещивая руки на груди. — Меня его настырность не трогает. Я не та девка, которую пением под окнами возьмешь.
— А я и не говорю, — бабушка похлопала её по руке. — Я к тому, что не уймется он. Упрямый — это ты еще не всё про него слышала. Он, говорят, и на войне таким был. В разведку ходил один, без приказа. И жив остался. Представляешь? Таких судьба любит, потому что они не сдаются.
— Судьба, может, и любит, — проворчала Настя, — а я не очень. Пусть свою судьбу в другом месте ищет.
Бабушка ничего не ответила, только хитро улыбнулась и принялась развязывать свой узел, доставая оттуда пряники, конфеты и сверток с городской колбасой.
А Настя сидела, смотрела на закат и думала о своем. И почему-то, хотя она сердилась, хотя всю ночь не спала и утром запустила подушкой, образ Ивана — взъерошенного, с черемухой в руке и виноватой улыбкой — не выходил у нее из головы.
На следующий день утро выдалось ясным и солнечным. Настя, выспавшись наконец как следует, решила сходить на речку — постирать белье да заодно отдохнуть немного от деревенских забот.
Она взяла корзину с бельем, кусок мыла и отправилась к реке, туда, где берег был пологим, а вода — чистой и прозрачной. На ней было простое ситцевое платье, на ногах — босоножки из лыка, которые ей сплел соседский дед.
Река блестела на солнце, переливаясь тысячью бликов. Настя скинула босоножки, закатала платье повыше, чтобы не намочить, и вошла в воду по щиколотку. Приятная прохлада обдала ноги, она зажмурилась от удовольствия.
— Хорошо-то как, — прошептала она, наклоняясь, чтобы зачерпнуть воды.
Но тишина длилась недолго.
Сначала Настя услышала плеск — тяжелый, неуклюжий, какой бывает, когда в воду входит взрослый мужчина. Потом — шумное дыхание и громкое: «Плюх!»
Она обернулась и ахнула.
Иван, раздетый до пояса, в одних мокрых штанах, вылезал из воды прямо напротив того места, где она стирала. Он был мокрый с головы до ног, волосы прилипли ко лбу, по лицу текла вода, а в зубах он держал… рыбу. Большую, серебристую, еще живую, которая била хвостом и пыталась вырваться.
— Настька, гляди! — заорал он, выплюнув рыбу в руки и поднимая её над головой как трофей. — Какого окуня поймал! На уху хватит! На две!
Рыба в его руках извивалась, сверкала чешуей, вода летела во все стороны. Иван стоял в воде по колено, сиял мокрой улыбкой и явно ждал похвалы.
Настя выпрямилась. Белье выпало у нее из рук и поплыло по течению. Но ей было уже не до белья.
— Ваня! — закричала она так громко, что птицы в ближайших кустах вспорхнули и разлетелись в разные стороны. — Ты что творишь?! Ты меня напугал до смерти! Я думала, тут никого нет, а ты как черт из воды выскакиваешь! Да еще с этой рыбой!
— А чего пугаться? — Иван сделал шаг к берегу, всё еще держа окуня перед собой. — Я ж свой. Местный. И рыба свежая, только что поймал. Смотри, как блестит!
— Убери ты эту рыбу от меня! — Настя замахала руками, отступая к берегу. — Воняет от нее! И от тебя тиной несет! Что ты вообще тут делаешь?
— Рыбачу, — невозмутимо ответил Иван, наступая на неё. — А ты чего? Тоже рыбачишь? Или так, купаться пришла? Давай вместе.
— Ничего я с тобой не буду вместе! — закричала Настя, пятясь назад и наступив на собственную босоножку. — Отойди от меня сейчас же! И рыбу свою убери! Я её боюсь!
— Рыбу? — Иван удивился. — Рыбу боишься? Да она ж маленькая, она не кусается. На, потрогай.
Он протянул окуня прямо к Настиному лицу. Рыба, чувствуя близкую свободу, рванулась, выскользнула из рук, шлепнулась на траву, подпрыгнула раз, другой — и, описав дугу, плюхнулась обратно в воду.
Иван и Настя одновременно посмотрели на то место, где скрылся окунь. Потом перевели взгляды друг на друга.
— Вот, — сказал Иван с обидой в голосе. — Упустила. Теперь без ухи сидеть.
— Ах, я упустила?! — Настя вскипела. — Это ты со своей дурацкой рыбой ко мне пристал! Ты меня напугал! Ты вообще ненормальный, Ваня! Сначала серенады под окном, теперь с рыбой выскакиваешь! Что дальше будет? С коровой полезешь знакомить?
Иван обиженно нахохлился, сел на траву и начал выжимать мокрые штаны.
— А что такого? — пробурчал он. — Я ж как лучше. Хотел уху сварить, тебя позвать. Диму тоже. Вместе бы посидели. А ты… ты всё ругаешься. Как будто я тебе враг какой.
Настя остановилась. Глянула на него — сидит на траве, мокрый, несчастный, рыбу упустил, штаны выжимает, а в глазах такое искреннее огорчение, что сердце дрогнуло.
Но отступать она не привыкла.
— Ваня, — сказала она, уперев руки в бока, — ты человек хороший, когда не дурака валяешь. Но почему ты не можешь подойти по-человечески, спокойно, как Дима? Почему тебе обязательно нужно кого-то напугать, кого-то разбудить, кого-то рыбой обрызгать?
— Так я ж не умею по-другому, — тихо ответил Иван, глядя в воду. — Я ж не писарь, не книжный червь. Я кузнец. Я привык, чтобы всё с грохотом, с треском, с огоньком. А по-тихому — это не мое.
Настя вздохнула, подобрала уплывшее белье, сложила его в корзину.
— Вот и оставайся со своим грохотом, — сказала она уже не так сердито. — А я, пожалуй, пойду. Стирать надо.
Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Иван сидел на траве, смотрел ей вслед и чувствовал себя последним дураком. Он пришел сюда, чтобы понравиться, чтобы удивить, сделать что-то необычное. А получилось как всегда — напугал, рассердил, рыбу упустил.
— Эх, Ваня, Ваня, — сказал он сам себе, вставая и отряхивая мокрые штаны. — Ну как же тебя угораздило-то? То ли кот, то ли дурак. И что с этим делать — ума не приложу.
А в кустах, недалеко от берега, раздался тихий смешок. Дима, который пришел за водой к колодцу и стал невольным свидетелем всей сцены, так и замер с ведром в руке, не в силах сдержать улыбку.
«Ваня, Ваня, — подумал он, качая головой. — Ну зачем ты так? Хочешь девушку покорить — покори, но не пугай же её по утрам и на речке. Не выйдет у тебя ничего, если не успокоишься».
Он набрал воды и тихо ушел, чтобы Иван не заметил его и не смутился еще больше.
А вечером по всей деревне разнеслась новость: как Иван на речке Настю рыбой напугал, как она его ругала на чем свет стоит, и как окунь в воду ушел, не дождавшись, пока его в уху пустят.
Старухи на завалинках только головами качали:
— Ох, Ванька, Ванька. Настырный ты, как кот. И наглый, как кот. Но только коты, они тоже разные бывают. Иных кошек царапают, а другие — мурлыкают и в дом просятся. Ты бы, Ванька, поучился мурлыкать-то. А то ведь так и останешься у разбитого корыта — без ухи, без девки, без ничего.
Продолжение следует
