Было пять детей. Они сидели на берегу озера, ноги в воду, и молчали. Вода была ледяная, даже в июле — озеро неглубокое, дно илистое, и со дна били родники. Дети это знали, но ноги всё равно держали в воде. Может, проверяли себя. Может, просто так.
Старшему, Ване, было четырнадцать. Он сидел чуть поодаль, скрестив ноги, и точил нож — старый, отцовский, с деревянной ручкой, почерневшей от времени. Ваня был серьёзный, молчаливый, с лицом, загорелым до черноты, и с глазами, которые смотрели куда-то далеко, за озеро, за тундру, за горизонт. Он уже два года помогал отцу с оленями — пас стадо, метил телят, ставил загородки. Руками умел делать всё. А в школу ходил через силу — не нравилось ему там. Говорил: «Зачем мне эти книжки? Я и так всё знаю, что надо».
Рядом сидела Аня — двенадцать лет, с длинными косами, перевязанными красной ленточкой. Аня была тихая, внимательная, единственная из всех, кто любил читать. У неё была книга — потрёпанная, без обложки, «Малыш и Карлсон». Аня читала её уже четвёртый раз, но каждый раз смеялась, как в первый. Она мечтала стать врачом. Не в городе — здесь. Чтобы ездить по стойбищам, лечить стариков, принимать роды у оленщиц. Она уже умела накладывать повязку, ставить укол, знала, какие травы помогают от кашля.
Димке было десять. Он был толстый, весёлый, с круглым лицом и ямочками на щеках. Димка всегда улыбался — даже когда его ругали, даже когда ему было плохо. Он любил готовить. Уже в свои десять лет он умел варить уху, печь хлеб на костре, коптить рыбу. Его щи из дикого лука и оленины были знамениты на всё стойбище. Димка мечтал иметь свой чум. Маленький, уютный, с печкой, с запахом вяленой рыбы и дыма. Чтобы каждый мог зайти, поесть, погреться.
Лёше было восемь. Он был худой, бледный, с огромными глазами, которые всегда смотрели испуганно. Лёша боялся всего — волков, грозы, темноты, даже своих же оленей. Но он был лучшим бегуном на всё стойбище. Бегал быстрее взрослых, быстрее собак. Когда стадо разбегалось, именно Лёша его собирал — не по-взрослому, не криком и палкой, а бегом. Просто бегал вокруг стада, и олени шли за ним, как за своим. Лёша мечтал, чтобы стадо никогда не убегало. Чтобы олени всегда были рядом.
И была Симка — шесть лет, самая младшая, с рыжими кудряшками и ртом без двух передних зубов. Симка говорила много, громко и без умолку. Она знала все имена оленей — все двести тридцать четыре головы — и могла перечислить их по порядку, как почтальон перечисляет адреса. Симка мечтала, чтобы олени умели разговаривать. По-человечьи.
Они сидели и молчали. Потом Аня закрыла книгу и сказала:
— Завтра комиссия приедет.
Ваня перестал точить нож. Димка перестал улыбаться. Даже Симка замолчала.
— Какая комиссия? — спросил Димка.
— Из города. Из управления. Говорят, будут детей проверять. Условия. Образование. Здоровье.
— И что? — Ваня посмотрел на Аню. Его глаза потемнели.
— И то, что нас могут забрать. В интернат. В город.
Тишина стала густой, как туман над озером. Лёша сжал колени руками и стал качаться вперёд-назад. Симка подползла к Ане и прижалась.
— Не заберут, — сказал Ваня. Голос был твёрдый, но в нём слышалась нотка, похожая на страх. — Отец не отдаст.
— Отец может не решать, — тихо сказала Аня. — Они говорят: дети должны учиться в нормальной школе. Жить в нормальных условиях. А у нас...
Она оглянулась. За спиной стоял чум — большой, белый, с дымом из трубы. Рядом — олени на привязи, жуют ягель. Ещё дальше — тундра, бесконечная, зелёно-жёлтая, с кочками и мхами. Ни асфальта, ни магазина, ни больницы. Нормальные ли условия?
— А что такое нормальные условия? — спросил Димка. Он перестал улыбаться, и лицо его стало взрослым, серьёзным.
— Ну... — Аня задумалась. — Дом с отоплением. Школа рядом. Магазин. Больница. Телевизор.
— У нас телевизор есть, — сказал Димка.
— Он не работает.
— А огонь работает, — сказал Димка. — И костёр работает. И печка работает.
Ваня хмыкнул. Почти улыбнулся.
— Я в город не поеду, — вдруг сказал Лёша. Голос его был тихий, но твёрдый — неожиданно твёрдый для мальчика, который боялся всего на свете. — Я не поеду. Там... там нет места бегать.
— Там стадиона есть, — сказала Аня.
— Это не то, — Лёша покачал головой. — Стадион — это клетка. Круг. А тут... тут можно бежать и бежать, и конца нет. И олени бегут рядом. И ветер. И небо над головой. А в городе неба не видно — только крыши.
— Небо и в городе есть, — возразила Аня, но неуверенно.
— Не то небо, — сказал Лёша. — Я был в Сыктывкаре. Там небо маленькое, серое, между домами. А здесь — вот такое! — он раздвинул руки широко, широко, как будто хотел обнять всё небо разом. — Вот такое небо!
Симка вдруг заговорила. Громко, как всегда:
— А я не поеду! Мои олени без меня пропадут! Кто будет их по именам называть? Кто будет им песни петь? Они же обидятся! Они же подумают, что я их бросила!
— Сим, олени не думают, — сказала Аня.
— Думают! — Симка топнула босой ногой по мху. — Мой Серый всегда знает, когда я грустная. Он тогда голову на колени кладёт. Он думает!
— Ну ладно, — Аня развела руками. — Допустим, думает. Но если нас заберут...
— Не заберут! — крикнул Димка вдруг. Он вскочил, и лицо его покраснело. — Не имеют права! Это наша земля! Наши олени! Наши чумы! Мы здесь живём сто лет! Тысячу лет! И наши деды здесь жили, и прадеды! Какие они имеют права?!
— Дим, тише, — сказала Аня.
— Не буду я тише! — Димка топал ногами, ходил взад-вперёд по берегу. — Я в городе был! В четвёртом классе, на олимпиаде. Меня мама возила. И что? Там люди живут в коробках! В маленьких коробках, одна на другую! И едят из пакетов! И не знают, откуда мясо! Я одному мальчику сказал: «Это оленина». А он: «Что такое оленина?» Я чуть не упал! Он не знает, что такое оленина! Ему десять лет, а он не знает!
— Не все такие, — тихо сказала Аня.
— Все! — Димка остановился, посмотрел на неё. — Все такие. Они там не знают ничего. Не знают, как оленя зарезать. Как шкуру снять. Как уху сварить. Как чум поставить. Как ориентироваться по звёздам. Они знают только свои телефоны и свои магазины. А если телефон сядет — они пропали. Как младенцы.
Ваня поднялся. Сложил нож, спрятал в карман. Посмотрел на озеро. На тундру. На небо.
— Они нас не заберут, — сказал он. И в его голосе зазвучало что-то такое, от чего все замолчали. Не приказ. Не просьба. А что-то третье — твёрдое, как камень, и спокойное, как вода в озере. — Потому что мы — не те, кого можно забрать. Мы — часть этого места. Как олени. Как озеро. Как ветер. Нас можно вывезти в город, но мы всё равно вернёмся. Как олени на зимовье. Инстинкт.
— Что такое инстинкт? — спросила Симка.
— Это когда знаешь, куда идти, — сказал Ваня. — Без карты. Без компаса. Просто знаешь.
— А я знаю! — Симка подпрыгнула. — Я знаю, куда мои олени ходят! На озеро! За ягелем! На ветер!
— Вот, — сказал Ваня. — Вот и всё.
Они снова замолчали. Ветер дунул с тундры, и запахло дымом из чума, ягелем, сырой землёй. Олени на привязи подняли головы, посмотрели на детей, потом снова опустились к еде.
Аня открыла книгу. Почитала строчку. Закрыла.
— Знаете, — сказала она. — Карлсон живёт на крыше. У него маленький домик, и он летает. А я думаю: может, Карлсон — это не про город. Может, Карлсон — это про то, что каждый живёт на своей крыше. Над своим миром. И летает только там.
— Глупости, — сказал Ваня.
— Может, и глупости, — согласилась Аня. — Но я не хочу в город. Я хочу здесь. Чтобы стариков лечить. Чтобы детей принимать. Чтобы травы собирать. Здесь.
— А я хочу уху варить, — сказал Димка. И снова улыбнулся. Широко, по-детски, с ямочками. — В своём чуме. Для всех.
— А я хочу бегать, — сказал Лёша. Тихо, но уверенно. — С оленями. По тундре.
— А я хочу, — начала Симка, но Ваня её перебил:
— Ты хочешь, чтобы олени говорили. Мы знаем.
— Нет! — Симка покачала кудрявой головой. — Я передумала! Я хочу, чтобы город приехал к нам! Чтобы люди из города приехали и увидели! Увидели моих оленей, и озеро, и небо большое! И тогда они поймут! И перестанут нас забирать!
Ваня посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:
— Может, ты и права, Сим.
И впервые за весь день улыбнулся.
Вечером, когда солнце село и небо стало алым, как кровь, они разошлись по чумам. Ваня — к отцу, проверять оленей. Аня — читать при свете лампы. Димка — ужин готовить. Лёша — бегать. Просто бегать по тундре, пока не стемнеет. А Симка — считать оленей и называть их по именам.
Наутро приехала комиссия. Двое в пиджаках, с блокнотами. Ходили, смотрели, записывали. Дети стояли молча и смотрели на них — как на чужих, как на пришельцев с другой планеты.
Потом один из комиссии, высокий, с очками, наклонился к Симке:
— А ты, девочка, хочешь в город?
Симка посмотрела на него. Долго. Серьёзно. И сказала:
— А ты хочешь к нам?
Мужчина засмеялся. Потом перестал смеяться. Потом долго молчал.
Комиссия уехала. Детей не забрали. Может, потому, что условия были нормальными — для тундры. Может, потому, что Симка сказала правду. А может, потому, что олени на привязи смотрели на комиссию так, словно говорили: «Не трогайте наших детей».
А дети остались. В тундре. С оленями. С озером. С большим небом.
И мечтали каждый о своём.