Он вернулся в половине одиннадцатого.
Галина услышала, как ключ дважды провернулся в замке — он всегда делал так, когда возвращался от неё. Два оборота вместо одного. Как будто лишний оборот мог что-то закрыть. Запечатать. Сделать так, чтобы запах чужих духов не просочился следом.
Она сидела на кухне. Перед ней стояла чашка чая — давно остывшего, с плёнкой на поверхности. Галина не пила его уже час. Просто держала ладони на керамических боках и смотрела в окно, где февраль размазывал фонари по мокрому асфальту.
Он вошёл в кухню.
— О, ты не спишь.
Галина повернулась и посмотрела на него.
Андрей стоял в дверях в расстёгнутой куртке, и от него пахло едой. Нет, не едой — ужином. Настоящим, домашним, с мясом и чем-то сладким, может быть, с пирогом. Он был сыт. Это было видно по тому, как он стоял — чуть расслабленно, чуть вальяжно, как стоят люди после хорошего стола. Доволен. Накормлен. Обласкан.
— Да, — сказала Галина.
Она не добавила ничего.
Андрей потёр лицо ладонями, прошёл к холодильнику, открыл его, постоял перед ним несколько секунд и закрыл. Налил воды из-под крана. Выпил.
— Засиделся на работе, — сказал он, ставя стакан в раковину. — Проект горит, сама знаешь.
Галина знала. Она знала этот проект уже три месяца. Проект горел по вторникам и четвергам, иногда по пятницам. Проект горел в канун Нового года и на прошлой неделе, когда она позвонила сказать, что у Лёши поднялась температура.
— Да, — сказала она снова.
Андрей посмотрел на неё. Что-то в её лице, видимо, остановило его — он не пошёл сразу в комнату, как обычно. Встал у раковины, сложил руки на груди.
— Что-то случилось?
— Нет.
— Ты чего такая?
— Какая?
Он пожал плечами.
— Ну... молчишь.
— Я просто сижу, — сказала Галина. — Пью чай.
Андрей посмотрел на её чашку. Потом снова на неё.
— Холодный уже, наверное.
— Наверное.
Он помолчал. Переступил с ноги на ногу.
— Ладно, я в душ.
— Иди.
Он ушёл. Галина услышала, как щёлкнул замок ванной. Потом зашумела вода.
Она взяла чашку и вылила чай в раковину. Ополоснула. Поставила на сушилку. Потом взялась за спинку стула, потому что руки вдруг стали ненужными — им некуда было деться.
Три месяца.
Нет, она знала давно. Наверное, знала с самого начала, с того сентябрьского вечера, когда он пришёл с чужим запахом и слишком ровным выражением лица. Она тогда подумала: что-то не так. Потом убедила себя: просто устал. Просто нервничает. Просто проект.
Проект.
Галина подошла к окну. Во дворе горел фонарь, и под ним стояла лавочка, покрытая тонким слоем февральского снега. Никто на ней не сидел — слишком холодно, слишком поздно, слишком незачем.
Она вспомнила, как три недели назад случайно взяла его телефон вместо своего. Они были одинаковые — оба в чёрных чехлах, оба лежали на тумбочке. Она разблокировала и увидела переписку. Не читала. Просто увидела имя — «Наташа» — и фотографию в шапке профиля. Молодая. Светлые волосы. Улыбается.
Положила телефон обратно.
И с тех пор вот так — сидит по вечерам на кухне и ждёт, пока он вернётся от Наташи сытый и довольный.
Вода в ванной перестала шуметь.
Галина вернулась к столу. Поставила другую чашку. Включила чайник.
Андрей вышел в халате, с мокрыми волосами. Заглянул в кухню.
— Не ложишься?
— Сейчас.
— Галь. — Он прислонился к косяку. — Ты точно в порядке?
Она посмотрела на него. На его чистое, свежее после душа лицо. На его спокойные глаза. На то, как уверенно он стоит — человек, у которого всё хорошо. У которого дома жена, дети спят, и ещё есть Наташа со светлыми волосами, которая кормит его ужином и улыбается.
— В порядке, — сказала Галина. — Иди спать.
— Не дуйся.
— Я не дуюсь.
Он ещё секунду постоял. Потом кивнул и пошёл в спальню.
Галина залила кипяток. Посмотрела, как заваривается чай — медленно, темнея от пакетика, расплываясь янтарём.
Она не знала, что будет делать. Вернее, знала — ничего не будет делать. Во всяком случае, сегодня ночью. Потому что сегодня ночью нужно просто досидеть до утра, уложить Лёшу в школу, отправить Машу в садик. Нужно прожить этот день, и следующий, и ещё один.
А потом — она не знала.
Чайник выключился. Кухня стала тихой.
---
На следующий день позвонила Ира.
Ира была её подругой со студенчества — из тех подруг, которых видишь редко, но всё равно знаешь, что есть. Они созванивались раза три в год, иногда встречались на чей-нибудь день рождения, иногда переписывались в мессенджере — смешные картинки, голосовые в два часа ночи, когда не спится.
— Галька, привет! Ты живая?
— Живая.
— Давно не слышались. Как ты?
— Нормально. — Галина помолчала. — В целом нормально.
— Голос у тебя какой-то.
— Какой?
— Не знаю. Плоский. Как когда ты на самом деле нехорошо, но говоришь «нормально».
Галина усмехнулась.
— Ты всё такая же.
— А то. Рассказывай.
— Не по телефону.
— О-о. — Ира помолчала. — Серьёзно?
— Серьёзно.
— Он?
Галина не ответила. Это само по себе было ответом.
— Ладно. — Ира говорила уже по-другому — без своей обычной трескотни, тише. — Приходи в субботу. Я Серёжу к маме отправлю, посидим нормально.
— Не знаю, смогу ли с детьми.
— Детей ко мне тащи. У меня всё равно игрушек — завалом, Серёжины прошлогодние. Маша с Лёшей развлекутся.
— Спасибо, Ир.
— Не «спасибо». Просто приходи.
Галина убрала телефон. Постояла у окна. За стеклом — всё тот же февраль, всё те же мокрые крыши. Но что-то в ней немного сдвинулось — не решилось, нет. Просто стало чуть легче. Тем самым сантиметром, которого иногда хватает, чтобы дышать.
Она вернулась к плите. Помешала суп.
Жизнь шла своим порядком. Суп должен быть готов к четырём. В половине пятого — забирать Машу. В шесть — Лёша возвращается с тренировки. Нужно погладить его форму, она лежит в корзине уже три дня.
Галина достала форму из корзины. Включила утюг.
Подождала, пока нагреется. Расправила на доске. Провела утюгом — медленно, аккуратно, разгоняя складки.
Была у неё бабушка, которая гладила всё — даже простыни, даже полотенца. Говорила: если вещь лежит ровно, и жизнь лежит ровнее. Галина тогда смеялась над ней. Теперь вот гладит форму.
Может, бабушка была права. Или может, просто руки должны что-то делать.
Она доутюжила форму. Повесила на спинку стула.
Всё это нужно делать. Суп, форма, дети. Это никуда не денется.
А остальное — посмотрим.
---
Утром он был как всегда.
Это было самое странное — как он умел быть как всегда. Брился, пил кофе, листал телефон. Потрепал Лёшу по голове — «Как дела, чемпион?» — и подхватил Машины варежки, которые та уронила на пороге.
— Я сегодня, наверное, задержусь, — сказал он, наматывая шарф.
— Ладно, — сказала Галина.
— Этот проект никак не сдвинется.
— Понятно.
Он посмотрел на неё. Что-то хотел сказать — она видела это по тому, как он чуть свёл брови. Но Маша уже тянула его за рукав, и он отвлёкся.
— Пока.
— Пока.
Дверь закрылась.
Галина стояла в прихожей и слушала, как затихают шаги на лестнице. Потом взяла телефон и набрала номер сестры.
— Лен, ты сейчас занята?
— Да нет, на работу только через час. Что-то случилось?
— Нет. То есть... — Галина помолчала. — Можно я приеду?
Лена помолчала тоже.
— Приезжай. Я поставлю кофе.
---
Сестра жила на Садовой, в старом доме с высокими потолками и скрипучим паркетом. Галина любила этот дом — в детстве они жили здесь вдвоём с родителями, потом родители уехали к морю, а Лена осталась. Осталась одна, без мужа, без детей, с кошкой Дуней и огромной библиотекой, которая занимала целую стену.
— Рассказывай, — сказала Лена, поставив перед ней кружку.
Галина обхватила кружку ладонями — она всегда так делала, это была какая-то детская привычка, держать горячее.
— У него кто-то есть.
Лена не охнула и не сказала «не может быть». Просто кивнула — медленно, как человек, который давно это подозревал.
— Ты уверена?
— Я видела переписку. Случайно. Не читала — просто увидела имя и фото.
— Давно?
— Три недели.
— И молчала три недели.
— Да.
Лена молчала. Потом встала — медленно, как встают, когда нужно что-то сделать с руками. Налила себе кофе, хотя в чашке ещё оставалось. Поставила чашку. Снова села.
— Галь, — сказала она. — А ты ему верила?
— Что?
— Ну — верила. Вообще. До этого.
— Верила, — сказала Галина. Потом подумала. — Не знаю. Может, не думала об этом. Когда долго вместе — перестаёшь думать о том, веришь или нет. Просто живёшь.
— Вот, — сказала Лена. — Именно.
— Что именно?
— Ты перестала думать. Он тоже. — Она смотрела на сестру. — Я не оправдываю его, ты понимаешь. Я просто говорю, что это... бывает. Не у всех. Но бывает. Люди перестают думать друг о друге, и потом кто-то начинает думать о другом человеке.
— Это объяснение?
— Нет. Это — наблюдение.
Галина опустила глаза.
— Я думала о нём, — сказала она тихо. — Я всё время думала. Что он хочет на ужин. Что ему купить. Не заболел ли. Как у него на работе.
— Ты думала о нём как о части семьи. — Лена покачала головой. — Это другое.
Галина не нашлась что сказать. Может, сестра была права. Может, нет. Может, это не имело значения — кто как думал и о чём. Имело значение только то, что есть: пять месяцев, Наташа, светлые волосы, ужин по четвергам.
Лена встала, прошла к окну. Дуня прыгнула ей на подоконник и уставилась на улицу.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю. — Галина поморщилась. — Я в том и позвонила тебе, что не знаю.
— А чего ты хочешь?
— Я хочу... — Она замолчала. Потом сказала тихо: — Я хочу, чтобы этого не было. Просто чтобы этого не было.
— Но это есть.
— Я знаю.
Лена вернулась к столу. Посмотрела на сестру — внимательно, как смотрят, когда хотят сказать что-то важное и подбирают слова.
— Галь. Ты три месяца это знаешь. Или дольше?
— Подозреваю — с сентября. Знаю точно — три недели.
— И ты всё это время сидишь и ждёшь, пока он вернётся.
— Да.
— Зачем?
Галина подняла глаза.
— Что значит — зачем?
— Ну вот именно — зачем? Чего ты ждёшь? Что он сам придёт и скажет? Что оно само рассосётся?
— Лена...
— Нет, я серьёзно. — Сестра сложила руки на столе. — Ты умная женщина. Ты всегда всё понимаешь. Вот скажи мне — что ты сейчас делаешь?
Галина молчала.
— Ты даёшь ему время, — сказала Лена. — Пока ты молчишь и смотришь — он живёт. Он ходит к ней, он приходит домой, ест, спит, треплет детей по голове. И всё хорошо. У него всё хорошо.
— У него всё хорошо, — повторила Галина. И вдруг почувствовала что-то — не злость, нет, что-то другое. Острее.
— А у тебя?
Галина не ответила.
За окном шёл снег. Мелкий, неторопливый, февральский.
— Я боюсь, — сказала она наконец.
— Чего боишься?
— Что если я скажу — всё. Конец. Дети без отца. Квартира. Деньги. Я одна.
— Ты и сейчас одна.
— Лена.
— Галь, ты сейчас одна. Он есть физически — приходит, спит рядом, говорит «задержусь на работе». Но ты одна. Разве нет?
Галина посмотрела в кружку.
— Да, — сказала она тихо.
---
Домой она вернулась в начале второго. Покормила кошку соседки — та попросила зайти, пока в больнице. Разобрала сумки. Поставила суп.
В три позвонил Андрей.
— Ты дома?
— Да.
— Слушай, — он говорил слегка торопливо, как говорят, когда не хотят, чтобы разговор затянулся, — мы сегодня с ребятами после работы, по-быстрому, отметить сдачу этапа. Ты не против?
Галина молчала секунду.
— Нет, — сказала она. — Не против.
— Ну и хорошо. Я к десяти буду.
— Хорошо.
Она положила трубку. Постояла на кухне. Потом пошла в спальню, открыла шкаф и достала с верхней полки коробку, которую не трогала года полтора. Там лежали документы — её документы. Свидетельство о браке. Дипломы. Какие-то старые бумаги.
Она нашла то, что искала: телефон юриста. Они виделись три года назад, когда оформляли покупку гаража. Нормальный человек. Внятно объяснял.
Галина посмотрела на номер. Убрала бумажку в карман халата.
Не сегодня.
Но — пусть будет.
---
Лёша пришёл из школы в четыре, шумный, с портфелем, который он тащил за одну лямку.
— Мам, мы сегодня на физре в баскет играли! Я три раза попал!
— Молодец. — Галина обняла его. — Руки мыть.
— Па дома?
— Нет, папа на работе.
— Он сегодня придёт?
— Придёт, попозже.
Лёша убежал в ванную. Галина стояла в прихожей и смотрела на его рюкзак, брошенный у порога — криво, одной лямкой наружу.
Семь лет сыну. Он не понимает ничего. Он спрашивает: «Па дома?» — и это для него просто вопрос, как вопрос о том, что на ужин. Папа — это часть обстановки. Часть мира. Часть того, что должно быть всегда.
Галина подняла рюкзак и повесила на крючок.
Маша из садика пришла в шесть, сонная, с красными щеками — гуляли долго. Поела, потребовала мультик, потом потребовала другой мультик, потом заснула прямо на диване, не дождавшись конца.
Галина укрыла её пледом. Постояла рядом.
Пять лет. Такая маленькая ещё. Такая — своя.
Она вернулась на кухню. Помыла посуду. Включила тихо радио. Какая-то музыка — она не слушала, просто чтобы не было тишины.
В десять минут одиннадцатого ключ повернулся в замке — два оборота.
Галина сидела на кухне.
Андрей вошёл, снял куртку. Заглянул в кухню — она стояла к нему спиной, мыла чашку.
— Привет.
— Привет.
— Дети спят?
— Да. Маша на диване уснула, я перенесла.
— Хорошо. — Он подошёл к холодильнику. Поискал что-то. Достал яблоко. — Суп остался?
— Остался, на плите.
Она слышала, как он включает конфорку. Как достаёт тарелку. Как наливает.
Странно: он берёт суп. Значит, она его сегодня не кормила. Или кормила, но давно, и он снова голоден.
— Галь.
Она повернулась.
Андрей стоял у плиты с ложкой в руке. Смотрел на неё. И что-то в его взгляде было другим — не таким уверенным, как обычно. Чуть более... настороженным, что ли.
— Что с тобой происходит?
— В смысле?
— Ты уже несколько дней... не знаю. Не такая. Молчишь.
— Я разговариваю.
— Ты отвечаешь на вопросы. Это другое.
Галина взяла полотенце. Вытерла руки.
— Андрей, — сказала она. — Где ты был?
Он слегка прищурился.
— На работе. Я же говорил — ребята собрались, отмечали.
— До половины одиннадцатого.
— Ну и что? Посидели, поговорили.
— Угу. — Галина повесила полотенце на крючок. — А в прошлый четверг тоже на работе задержался?
— Да. Говорю же — проект.
— И до того вторника.
Он молчал.
— И в тот пятничный вечер перед Новым годом, — сказала Галина ровно. — Когда я звонила, что у Лёши температура, а ты сказал — «совещание, не могу».
— У меня правда было совещание.
— Андрей.
Тишина.
Он поставил тарелку на стол. Ложку положил рядом. Медленно, аккуратно — как человек, которому нужно что-то сделать руками, пока он не знает, что говорить.
— Что ты хочешь сказать? — спросил он.
— Ничего не хочу сказать. Я спрашиваю.
— О чём ты спрашиваешь, Галь?
Она посмотрела на него. На его лицо, которое она знала четырнадцать лет. На морщины у глаз, которых раньше не было. На чуть опущенные углы рта.
— Три недели назад я взяла твой телефон, — сказала она. — Случайно. Разблокировала.
Он очень тихо выдохнул.
— И?
— И увидела переписку. Имя. Фото.
Долгая пауза.
— Ты читала?
— Нет.
— Тогда откуда ты знаешь...
— Андрей. — Она подняла руку. — Не надо.
Он стоял у стола. Смотрел на неё. И что-то в нём — она видела это — начало сдаваться. Та уверенность, та вальяжность, с которой он обычно стоял. Она уходила.
— Давно? — спросила Галина.
— Что — давно?
— Это. Она. Наташа.
Он закрыл глаза. Потом открыл.
— С августа.
Август. Значит, она права — с сентября почувствовала. Значит, не придумала.
— Это серьёзно? — спросила она.
— Галь...
— Я спрашиваю. Это серьёзно?
— Не знаю, — сказал он, и это было, пожалуй, самое честное, что он сказал за последние месяцы.
Галина кивнула. Взяла чайник. Набрала воды.
— Ты любишь её?
— Я не знаю.
— Значит, наверное, да, — сказала она. — Если не знаешь — значит, что-то есть.
— Галь, подожди. Давай поговорим.
— Мы и говорим.
— Нет, не так. — Он шагнул к ней. — Давай нормально. Сядем.
— Я стою нормально.
— Галя.
— Андрей, — сказала она, и чайник в её руке был тяжёлый, и это было хорошо — было за что держаться, — ты пять месяцев ходил к ней. Пока я укладывала детей, делала уроки с Лёшей, водила Машу к врачу. Пока ты говорил «задержался», «проект», «совещание». Пять месяцев.
Он молчал.
— Ты сытый сейчас? — спросила она вдруг.
Он не понял.
— Что?
— Она тебя покормила? Ты пришёл сытый — я видела. Вчера тоже. Ты всегда приходишь от неё сытый и довольный.
— Галя...
— Это не укор. Я просто... — Она поставила чайник. — Я просто хочу понять. Там тебе лучше?
Долгая, очень долгая пауза.
— Там по-другому, — сказал он наконец.
— Понятно.
— Это не значит, что лучше.
— Но и не значит, что хуже.
Он не ответил.
Галина включила чайник. Смотрела, как загорается лампочка.
— Значит, вот как. — Она говорила тихо, почти спокойно. — Пять месяцев по-другому. А я ничего не знала — или знала, но делала вид. И ты делал вид. И мы оба делали вид. И дети ни о чём не знают.
— Дети не должны...
— Дети не должны, — согласилась Галина. — Ты прав. Дети не должны знать. — Она помолчала. — Но они будут знать. Рано или поздно — узнают.
— Галя, давай не будем делать поспешных выводов.
— Каких поспешных? — Она повернулась к нему. — Андрей, я три недели сидела и думала. Три недели — это не поспешно.
— Ты три недели молчала.
— Да. Потому что мне нужно было понять, что я чувствую. И что делать.
— И что?
Она смотрела на него.
— И что ты чувствуешь? — повторил он, и в его голосе было что-то — не совсем страх, но близко к тому.
— Устала, — сказала Галина. — Я очень устала.
---
Они разговаривали долго. До половины второго ночи. Андрей говорил — много, сбивчиво, иногда по кругу. Говорил, что не хотел, что само получилось, что не понимает, как так вышло. Что не хочет терять семью. Что дети. Что всё можно исправить.
Галина слушала. Иногда спрашивала — коротко, по делу. Он отвечал.
Она не плакала. Это было странно — она думала, что будет плакать. Но слёз не было. Было что-то другое — что-то ровное, твёрдое. Как почва под ногами, которую не замечаешь, пока она есть.
— Я хочу, чтобы это прекратилось, — сказала она в какой-то момент. — С ней.
— Галя...
— Это не просьба. Это условие. Если ты хочешь разговаривать о том, чтобы остаться — это условие.
Он помолчал.
— А если я не знаю?
— Тогда скажи, что не знаешь. И мы поговорим о другом.
— О чём?
— О том, как это будет устроено. С детьми. С квартирой.
Он смотрел на неё.
— Ты уже думала об этом.
— Да.
— Ты уже всё решила.
— Нет. — Она покачала головой. — Я не решила. Но я готова к любому варианту. Вот в чём разница.
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у окна.
— Мне нужно время, — сказал он.
— Хорошо.
— Это нечестно — вот так, сразу.
— Андрей. — Она посмотрела на него спокойно. — Ты пять месяцев использовал время. Моё время, между прочим. Пока я не знала. Я думаю, что это немного другой счёт.
Он не нашёлся что ответить.
— Сколько тебе нужно? — спросила она.
— Не знаю. Неделю.
— Хорошо. Неделю.
Она встала. Убрала чашки. Выключила свет над плитой.
— Сегодня спи в кабинете, — сказала она. — Там диван. Возьми плед из шкафа.
— Галя...
— Спокойной ночи, Андрей.
---
Она не спала до четырёх.
Лежала в темноте и слушала тишину квартиры. Маша сопела в своей комнате — она всегда немного сопела, с самого рождения. Лёша спал тихо, как взрослый. В кабинете тоже было тихо.
Галина смотрела в потолок.
Она думала о разном. О том, как познакомилась с Андреем — ему было двадцать восемь, она только закончила институт. Они встретились у общих знакомых, на дне рождения, который она почти не хотела идти. Андрей тогда принёс торт — сам купил, хотя его не просили, — и это почему-то запомнилось. Он умел делать такие вещи: принести торт, предложить куртку, позвонить первым. Умел заботиться. Или умел казаться заботливым — она уже не была уверена.
О свадьбе думала — которую устраивали второпях, потому что уже ждали Лёшу. Мама тогда ворчала: «Хоть бы год подождали, куда торопиться». Не подождали. Торопились — не потому что ребёнок, а потому что им обоим казалось, что медлить нельзя. Что вот оно — надо держать.
Держали. Четырнадцать лет держали.
О первой их квартире — маленькой, с окном, выходящим в кирпичную стену. Как она клеила обои, стоя на перевёрнутом тазике, потому что лестницы не было. Как смеялась, когда оторвался кусок и лёг ей на голову. Как Андрей сфотографировал этот момент — она в обойном клее, хохочет — и та фотография до сих пор где-то есть, в старом телефоне, который лежит в ящике.
Она была счастлива тогда. Это точно.
Потом думала о другом. О том, какая она сейчас. Тридцать восемь лет. Двое детей. Бухгалтерия на полставки — она когда-то хотела работать в аудите, нравилась сложность, нравилось раскапывать несоответствия. Но с Машей ушла в декрет, потом вышла на полставки, потому что удобно, потому что дети, потому что — так сложилось. Умеет готовить, умеет ждать, умеет молчать.
Умеет молчать — это она умеет хорошо.
Три недели молчала, пока он ходил к ней.
А может, дольше знала. Может, ещё в октябре — когда он перестал первым ложиться руку ей на плечо. Когда стал засыпать сразу, отвернувшись. Она тогда подумала: устаёт. Работа. Проект. И не стала думать дальше — потому что если думать дальше, придётся что-то с этим делать. А делать что-то — страшно.
Вот и не думала.
Она подумала о Лене — как та сидела напротив и говорила: «Ты и сейчас одна». Подумала о том, что сестра права, и о том, что от этой правоты не легче. Не легче оттого, что ты права. Ты права, и тебе от этого больно — вот и вся разница между правотой и счастьем.
Потом подумала о Маше. Как та засыпала сегодня на диване — с открытым ртом, со сбившимися косичками. Как доверчиво. Как безо всякой защиты.
И что-то в ней — не злость, не обида, что-то другое, более тихое и более сильное — встало и выпрямилось.
Нет. Не так.
Не так это будет.
Она не знала ещё, как именно. Неделя — это неделя. Посмотрим, что он скажет. Может быть, он выберет семью. Может быть, она поверит. Может быть — нет.
Но она больше не будет сидеть на кухне и смотреть на него молча. Не будет держать остывший чай и ждать, пока он придёт довольный и сытый. Не будет делать вид, что всё нормально, пока всё — не нормально.
Это — всё.
Это она знала точно.
---
Утром она встала в семь. Поставила кофе. Разбудила Лёшу.
— Вставай, чемпион.
— Мам, ещё пять минут.
— Три. Потом я приду со стаканом воды.
— Три минуты — это мало!
— Это ровно столько, сколько нужно. — Она потрепала его по голове. — Давай.
Маша сама проснулась — пришла в кухню в пижаме, со своим зайцем.
— Мама, а где папа?
— Папа спит ещё.
— Он же опоздает на работу.
— Не опоздает, у него позже. — Галина поставила перед дочерью тарелку с кашей. — Ешь, пока горячая.
— Я не хочу кашу.
— Ешь.
— Мам...
— Маша. Ешь.
Маша взяла ложку.
Андрей вышел из кабинета в восемь — мятый, с тёмными кругами. Посмотрел на Галину. Она посмотрела на него.
— Кофе на плите, — сказала она.
— Спасибо.
Он налил. Встал у окна. Дети доедали. Маша рассказывала Лёше что-то про своего зайца. Лёша делал вид, что слушает, но смотрел в телефон.
— Лёш, убери телефон за столом, — сказал Андрей.
— Па, я только...
— Убери.
Лёша убрал. Скорчил рожу, но убрал.
Галина стояла у раковины. Мыла чашку. Слышала, как за её спиной — обычное утро. Обычная кухня. Обычная семья.
Почти обычная.
Она домыла чашку. Поставила на сушилку. Взяла полотенце.
За окном был февраль — последний уже, скоро март. Скоро потеплеет. Скоро — что-то изменится.
Что именно — она пока не знала.
Но молчать больше не будет.
Это она знала.