После двадцати трёх часов окна соседа становились черными — не просто темными, а словно впитывали свет, словно собирали в себя ночь и становились ей тенью, плотной и губительной. Новый сосед просил не смотреть туда, но это было так просто — как не смотреть на собственное дыхание, как не видеть свои пальцы, которые стучат по столу в полуношном тумане.
В ту ночь часы сползали, как лента старой пленки, и время теряло шаг, подловленное нотой тишины, обволакивающей улицу. Пытаясь разглядеть между теней, я взглянул в его окна. Или это окно, растворявшееся в глубине моего взгляда, растворялось само? В квартире была комната — моя комната. Но стены, вместо привычной геометрии, изгибались, словно дышали, и предметы, знакомые и чужие одновременно, медленно танцевали, меняя пропорции.
В углу, за книгой, сидел он — я, но уже не совсем я. Фигура двигалась с моей же скованностью, его глаза ловили мой взгляд, а губы шептали беззвучно, как будто сквозь воду: «Ты не должен был смотреть». Молча, я пытался отвести взгляд, но возвращался вновь, слыша в себе чужой голос — либо голос другого, который становился моим.
Утром улица казалась будто безумно развернутой, дома вытягивались, теряли уголки, словно сосед — он исчез. Его дверь стояла открытой, как зияющая рана в ткани города. Внутри — я, но не я. Эта версия меня уже знала исход, как если бы внутри меня засел спрятавшийся мастер иллюзий, готовый повторять и менять шаги на вечном клоне.
Теперь в окна смотрели два глаза — мои, но с оттенком чьей-то непроницаемой тьмы. И тень за ними росла, не оставляя прохода назад, только безмолвную и тускнеющую игру отражений, в которой исчезал я, растворявшийся в квартире, в комнате, в себе самом.