Дочь спит на диване — в зале, где муж смотрит телевизор до часа ночи. Комната её отдана племяннику. Сестра мужа привезла сына «на первый курс, на годик» — и забыла забрать.
— Стас, позвони Наталье. Пусть заберёт Дениса.
— Юль, ну куда ему ехать? У неё однушка.
— А у Даши — диван. Ей пятнадцать, у неё двойки, через полгода экзамены.
— Ну что ты опять начинаешь...
— Опять? Я начинаю — с первого курса.
Юлия закрыла дверь на кухню. Достала из сумки калькулятор и села считать.
Одеяло сползало. Юлия подняла край — подоткнула под Дашины ноги, торчавшие за подлокотник. Диван был короткий. Дочь спала скрючившись, прижав колени к животу, и всё равно пятки свешивались. На полу — учебник химии, раскрытый на середине.
Из коридора пахло чужим дезодорантом. Едким и сладким, от которого Юлия первое время открывала форточку, а потом перестала — бесполезно. Запах въелся в обои и в прихожую. В их квартиру.
За закрытой дверью бывшей детской играла музыка. Денис не выключал колонку даже ночью, и басы проникали сквозь стену — тихо, но ровно, как чужой пульс в собственной квартире. Юлия прикрыла дверь в зал, хотя знала: не поможет. Ничего из того, что она делала последние годы с тех пор, как Наталья привезла сына «на первый курс», не помогало.
Она прошла на кухню. Полшестого утра — раньше это было её время. Кофе, тишина, полчаса до того, как проснётся Даша. Теперь на столе стояла сковородка с присохшими макаронами. Рядом — две кружки, одна с окурком внутри. Денис курил в форточку, но пепел сыпался на подоконник и на пол, и Юлия каждое утро протирала кухню до того, как Даша проснётся и увидит.
Она выбросила окурок. Вымыла сковородку. Протёрла подоконник.
Станислав появился в семь, зевая. Налил себе кофе из чайника, потому что чайник — это чайник, а Стас никогда не различал.
— Доброе утро, — сказала Юлия.
Он кивнул. Сел. Взял телефон. На экране — новости, потом лента, потом игра. Юлия поставила перед ним тарелку.
— Стас, мне из школы звонили.
— Угу.
Юлия села напротив, чтобы видеть его лицо. Стас не поднял глаза от телефона, и она подождала — пять секунд. Потом ещё пять.
— Классная говорит, у Даши упала успеваемость. По трём предметам. Она не высыпается.
— Подростки все не высыпаются, — Стас глотнул кофе. — В её возрасте я вообще до трёх сидел.
— Ты сидел у себя в комнате. У неё комнаты нет.
Стас наконец поднял глаза. Не потому что услышал — потому что Юлия замолчала, и пауза стала неудобной.
— Юль, опять?
— Опять — что? Что дочь спит в зале? Что ты смотришь телевизор до часа, а ей в семь вставать?
— Я выключаю, когда она просит.
— Она не просит, Стас. Она четвёртый год не просит. Потому что ты один раз сказал ей «потерпи, это ненадолго» — и она поверила. Ненадолго — это сколько? Девятый класс. У неё экзамены через полгода.
Стас положил телефон экраном вниз. Это у него означало — разговор зашёл туда, где придётся отвечать. И ему не хотелось.
— Позвони Наталье, — сказала Юлия. — Скажи: пусть забирает Дениса. Или хотя бы платит за него. За еду, за свет, за воду.
— Юль, ну она же моя сестра.
— А Даша — твоя дочь.
Стас отодвинул тарелку. Встал. Юлия знала, что будет дальше — он уйдёт в ванную, включит воду, и когда выйдет через двадцать минут, тема будет закрыта. Не решена. Закрыта.
— Давай после работы, — бросил он уже из коридора.
Юлия осталась с двумя тарелками и немытой кружкой Дениса. За стеной зазвонил будильник — его, в бывшей Дашиной комнате. С бабочками под постерами.
***
Школа встретила запахом линолеума и пригоревших котлет из столовой. Юлия стояла в коридоре перед кабинетом классной руководительницы и смотрела на расписание. Девятый класс, вторая смена — Дашу перевели в прошлом полугодии, потому что в первую смену она засыпала на уроках. Юлия тогда не стала выяснять причину. Она знала причину. Причина спала до полудня за закрытой дверью и громко храпела.
Ирина Владимировна, Дашина классная, открыла дверь кабинета и жестом пригласила войти. Сухая женщина лет пятидесяти, из тех, кто не тратит слов.
— Юлия Николаевна, я не хотела пугать по телефону. Но ситуация уже не «снизилась успеваемость».
Юлия села на стул для родителей — низкий, неудобный. Ирина Владимировна раскрыла журнал.
— Химия — два. Алгебра — два. Литература — ещё держится, но сочинение на прошлой неделе она не сдала.
— Совсем не сдала?
— Сказала, что не успела. Я спросила — может, дома что-то мешает. Она ответила: «Нет, всё нормально.»
Юлия сжала ремешок сумки. «Всё нормально» — Дашина универсальная фраза с одиннадцати. С того сентября, когда Наталья приехала на новой машине, с чемоданом и Денисом, и сказала: «Стасик, ну пусть поживёт годик, мне его в общагу жалко, общага — это же грязь, пьянки.» Стас тогда обнял племянника по плечу, а Юлия ещё подумала — ладно, год. Год — это недолго.
— Юлия Николаевна, я обязана спросить прямо.
Юлия подняла глаза.
— Даша высыпается дома?
Пауза. В коридоре кто-то хлопнул дверью, загудел звонок на перемену, и топот полился мимо кабинета — чужие дети, выспавшиеся и шумные.
— Нет, — сказала Юлия. — У неё нет своей комнаты. Она спит в зале.
Ирина Владимировна закрыла журнал.
— Юлия Николаевна, через полгода — ОГЭ. С двойками по двум предметам её не допустят. Вы это понимаете?
Юлия кивнула.
— Репетиторов нанять — это деньги, и на них сейчас нет. Я считала.
— Я не про репетиторов. Я про комнату. Подростку нужен стол, тишина и восемь часов сна. Без этого никакой репетитор не вытянет.
— Я знаю.
— Так сделайте.
Ирина Владимировна произнесла это без нажима, но Юлия услышала то, что было под словами: почему вы не сделали этого раньше? Почему ваша дочь платит за что-то, к чему не имеет отношения?
Юлия вышла из школы и остановилась на крыльце. Позвонила Стасу. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом — сброс.
Она набрала ещё раз. Абонент временно недоступен. Стас всегда становился недоступен, когда Юлия звонила после разговора, который не закончился.
На рынок она заехала по дороге — за картошкой и луком. Готовить на четверых. Как последние годы. Денис ел много и непривередливо, но и мясо, которое стоило денег. Юлия давно составила таблицу: расходы на продукты выросли на четырнадцать тысяч в месяц с тех пор, как он приехал. Плюс свет — Денис не выключал ничего. Плюс вода — он принимал душ дважды в день по сорок минут. Юлия однажды засекла. Потом перестала засекать, потому что становилось только хуже: цифры не давали спать.
Она складывала лук в пакет, когда услышала голос — весёлый и командный, с характерным «а-а, ну привет!» Наталья стояла через два прилавка, в новом пуховике, с маникюром кораллового цвета, и махала рукой так, будто встретила подругу на курорте.
— Юлечка! Сто лет! Ну как там мой? Не шалит?
Юлия подошла. Наталья обняла её — быстро и рассеянно, как обнимают случайную знакомую. На запястье — новые часы. Юлия заметила, потому что замечала всё: часы, пуховик, маникюр. Деньги, которые Наталья тратила на себя. Не на сына. Не на еду, которую Юлия покупала Денису каждую неделю.
— Наташ, мне из школы звонили. У Даши проблемы с оценками. Она не высыпается, потому что спит в зале.
— Ой, ну подростки, — Наталья отмахнулась. — У меня Денис в школе тоже не блистал. Это пройдёт.
— Это не пройдёт. У неё ОГЭ через полгода. Ей нужна комната.
Наталья перестала улыбаться — не потому что поняла, а потому что тон Юлии изменился. Перестал быть удобным.
— Юль, ну ты же знаешь, у меня однушка. Куда я его заберу?
— Общежитие. Институт даёт общежитие.
— Общага? Ты серьёзно? Там клопы и алкаши. Мне его жалко.
— А Дашу тебе не жалко?
Наталья моргнула. Не от вопроса — от интонации. Юлия никогда так с ней не разговаривала. С тех пор как Наталья привезла Дениса, Юлия ни разу не повысила голос. Терпела, как терпят зубную боль — стиснув зубы и надеясь, что пройдёт.
— Юлечка, — Наталья положила руку ей на плечо, и Юлия почувствовала запах крема — дорогого, цветочного. — Ну потерпи ещё чуть-чуть. Ему же последний курс, диплом, потом устроится и съедет. Я тебе так благодарна, ты не представляешь.
— Наташ, ты говорила «годик». Прошло четыре.
— Ну время летит! — Наталья рассмеялась, и смех был лёгкий, искренний, как будто речь шла о забытом зонтике, а не о ребёнке, который спит на диване. — Ладно, я побежала. Ты Стасику привет передай. Скажи — позвоню вечером!
Она ушла между рядами, помахав пакетом с виноградом. Юлия стояла с луком в руке и смотрела ей вслед. Ручка пакета лопнула — вторая, потому что Юлия держала слишком крепко. Лук рассыпался по мокрому асфальту. Продавщица через прилавок сказала: «Женщина, вы не берёте — не мните.» Юлия нагнулась и стала собирать. Колени у неё тряслись, но не от холода.
***
Вечером Юлия варила суп. Станислав пришёл позже обычного — в половине восьмого. Снял ботинки, прошёл мимо кухни в зал. Включил телевизор. Даша сидела на диване с учебником на коленях. Она подвинулась, не поднимая глаз, привычно — как подвигаются в автобусе, когда рядом сел чужой.
— Стас, — Юлия встала в дверном проёме. — Я была в школе.
— Я знаю. Ты звонила.
— Ты сбросил.
— Был занят.
Юлия села в кресло. Даша за спиной Стаса делала вид, что читает. Но глаза стояли на одной строчке — Юлия видела по тому, как дочь не переворачивала страницу.
— Классная сказала: с двойками по двум предметам Дашу не допустят к ОГЭ. Ей нужна комната. Нормальный стол. Тишина после десяти.
— Юль, ну что ты предлагаешь? Выгнать парня на улицу?
— Я предлагаю позвонить твоей сестре и сказать: забирай сына. Или пусть он переезжает в общежитие. Или пусть Наталья оплачивает ему съёмную комнату. Она в новом пуховике ходит, Стас. Часы себе купила.
— Откуда ты знаешь про часы?
— Я её на рынке встретила. Она спросила: «Не шалит?» Как будто кота подкинула.
Стас переключил канал. Не демонстративно — машинально, как делал каждый раз, когда разговор заходил в зону, где нужно было принять решение. Юлия заметила — канал переключился на спортивный. Стас не смотрел спорт. Просто палец нашёл кнопку раньше, чем голова нашла ответ.
— Я поговорю с Натальей, — сказал он.
— Когда?
— На выходных.
— Стас, ты говоришь «на выходных» каждый месяц. С октября. Сейчас февраль.
Он не ответил. На экране бежали футболисты. Даша за его спиной закрыла учебник и легла, натянув одеяло до подбородка. Она даже не спросила — можно ли выключить телевизор. Она не спрашивала уже давно.
Юлия вернулась на кухню. Вымыла кастрюлю. Потом вторую. Потом — доску, нож, тарелку из-под Денисова ужина (он поел раньше и ушёл к себе, не убрав). Потом протёрла плиту. Потом — подоконник. Потом остановилась, потому что протирать было нечего, а руки не хотели останавливаться.
Она достала калькулятор из сумки. Села за стол. Открыла тетрадь, в которой вела расходы — привычка бухгалтера, от которой не могла избавиться даже дома.
Четырнадцать тысяч в месяц — еда. Три — коммуналка сверх обычного. Восемьсот — средства для мытья, потому что ванную после Дениса приходилось драить чаще. Итого — почти восемнадцать тысяч. Умножить на сорок восемь месяцев. Юлия нажала «равно» и посмотрела на число.
Восемьсот шестьдесят четыре тысячи рублей.
За эти деньги Даша могла бы заниматься с репетитором по всем предметам. Или Юлия могла бы снять ей комнату рядом со школой. Или — просто жить нормально, без чужого человека в квартире.
Она закрыла тетрадь. Калькулятор положила в сумку — он ещё понадобится. Потом достала телефон и набрала Наталью.
Гудки. Один, второй, пятый.
— Аллё? — Натальин голос был сонный и недовольный. — Юль, десять вечера, я уже легла.
— Наташ, нам нужно обсудить ситуацию с Денисом. Он живёт у нас с первого курса. Сейчас — пятый. Даша спит на диване. У неё двойки. Через полгода экзамены.
— Юль, мы же сегодня уже говорили. Ну потерпи ещё полгодика, он диплом допишет и всё.
— Полгодика — это то же самое, что «годик», который ты обещала в начале. Наташ, я хочу, чтобы Денис съехал до конца месяца. Или чтобы ты начала платить за него. Восемнадцать тысяч.
Тишина. Потом — смех. Негромкий, но с той натальиной ноткой, которая означала: бедная Юлечка, опять считает копейки.
— Восемнадцать? Юль, ты серьёзно? Ты же бухгалтер, а не ростовщик. Это семья, а не общежитие. Стасик — мой брат. Денис — его племянник. Мы — родня. А ты мне счёт выставляешь?
— Я тебе четыре года еду покупаю.
— А я тебе брата отдала! — Наталья засмеялась снова, как будто произнесла остроумную шутку. — Юль, ну хватит. Поговори лучше со Стасиком, он тебя успокоит. Пока-пока.
Гудки. Юлия положила телефон на стол. Экран погас. В зале телевизор работал — Стас смотрел кино. Даша, вероятно, лежала рядом, свернувшись в клубок, с наушниками, в которых ничего не играло, потому что телефон давно сел. Юлия знала это — потому что утром находила наушники на подушке, а зарядку — воткнутую в розетку только до четверти.
Она убрала калькулятор. Выключила свет на кухне. Легла в спальне. Стас пришёл в половине второго — она слышала, как он выключил телевизор и как заскрипел диван в зале, когда Даша перевернулась.
Утро началось с грохота. Два часа двенадцать минут — Юлия посмотрела на телефон. Из кухни доносились голоса. Не один, не два — несколько. Мужских. Гогот. Звон посуды. Музыка — из колонки, потому что басы пробивались сквозь стену и пол.
Юлия встала. Накинула халат. Открыла дверь спальни. В коридоре — четыре пары обуви, которых здесь не было вечером. Грязные кроссовки, ботинки. Мокрые следы до кухни.
На кухне сидели четверо. Денис — у окна, с банкой пива. Рядом — парень в толстовке, развалившийся на Юлином стуле. Ещё двое — у стены, один с телефоном, второй ел бутерброд с колбасой. Юлиной колбасой, которую она купила для Дашиных школьных завтраков.
— Здрасьте, — сказал парень в толстовке и улыбнулся. Без стеснения, без виноватости — как улыбаются хозяйке дома, когда уверены, что она не выгонит.
Денис поставил банку на стол.
— Тёть Юль, извини, мы тихо будем. Просто Лёха завтра уезжает, провожаем.
— Денис, два часа ночи. У Даши завтра школа.
— Ну мы на кухне, она же в зале, через стенку не слышно.
Слышно. Юлия точно знала, что слышно. Потому что из зала не доносилось ни звука — а это значило, что Даша не спит. Когда Даша спала, она дышала через приоткрытый рот — тихо, но Юлия различала этот звук. Сейчас — тишина. Даша лежала и слушала, как чужие парни едят её колбасу на её кухне посреди ночи.
— Денис, я прошу вас уйти. Всех. Сейчас.
— Тёть Юль, ну пятнадцать минут...
— Сейчас.
Денис посмотрел на друзей. Пожал плечами — театрально, с улыбкой, как будто извинялся за чудачества тётки. Парень в толстовке встал, забрал банку пива, и они пошли в коридор, шаркая по линолеуму.
Юлия стояла у стены и ждала, пока они обуются. Мимо проходили, не глядя на неё. Денис вышел последним и даже обернулся:
— Спокойной ночи, тёть Юль.
Дверь хлопнула. Юлия закрыла замок. Прошла в зал — Даша лежала с открытыми глазами, одеяло натянуто до носа. Не плакала. Хуже — молчала, и по тому, как неподвижно лежала, было понятно: давно не спит.
— Дашенька.
— Мам, нормально всё. Иди спать.
Юлия присела на край дивана. Дочь отодвинулась — не от неё, а чтобы дать место, машинально, как отодвигалась всегда. Привыкла уступать пространство в собственном доме.
— Ты слышала?
— Нет.
Ложь. Юлия это знала. Но Даша врала не ей — себе. Потому что если признать, что слышала, то нужно признать, что это ненормально. А если ненормально — то мама виновата, что не защитила. А Даша не хотела, чтобы мама чувствовала себя виноватой. Поэтому — «нормально всё».
Юлия поправила одеяло. Встала. Пошла к себе. В коридоре остановилась возле двери бывшей детской. Из-под двери тянуло тем самым дезодорантом — сладким, чужим. На двери — вмятина: Денис как-то открывал ногой, когда нёс коробку с пиццей. Юлия тогда сказала Стасу — Стас ответил: «Ну это же не нарочно».
Она вернулась в спальню. Стас спал. Не проснулся ни от грохота, ни от гогота, ни от хлопнувшей двери. Или проснулся — и решил, что Юлия разберётся. Она всегда разбиралась. С посудой, с расходами, с дочерью, с племянником. Стас разбирался с телевизором.
Утром Юлия встала первой. Кухня — опять. Пять пивных банок на столе, крошки, пятно от соуса на скатерти. Она убрала всё до того, как встала Даша. Потом — завтрак. Потом — проводила дочь до двери.
— Мам.
— Что?
Даша стояла с рюкзаком. Худая, бледная, под глазами — синева, которую не спрячешь ни сном, ни консилером.
— Ничего. Пока.
Дверь закрылась. Юлия стояла в коридоре и смотрела на Денисовы кроссовки у порога — сорок четвёртый размер, грязные, одна завалилась на бок, занимая половину прихожей. Рядом — Дашины балетки. Маленькие. Аккуратные. Задвинутые в угол, чтобы не мешать.
Из бывшей детской — тишина. Денис уехал на пары. Или не уехал — Юлия не знала. Он то ходил на занятия, то не ходил, и проверить она не могла, а Наталья не спрашивала. «Денис взрослый мальчик», — говорила Наталья. Взрослый мальчик, который живёт за чужой счёт в чужой квартире и занимает комнату чужого ребёнка.
Юлия подошла к двери. Повернула ручку.
Комната ударила её тем самым запахом — дезодорант, застоялый воздух и что-то ещё, кислое, которого она не хотела определять. Кровать не заправлена. На столе — ноутбук, провода, пустая пачка от чипсов. На стене — постеры. Три штуки: машина, какая-то группа, девушка в бикини. Приклеены на скотч прямо к обоям.
Юлия подошла к стене. Край постера загнулся. Она осторожно отогнула его — и увидела бабочку.
Фиолетовую. С круглыми пятнышками на крыльях, которые Даша рисовала сама, потому что готовые наклейки показались ей скучными. Юлия помнила тот вечер. Даша стояла на табуретке, а Юлия держала её за колени, чтобы не упала. Стас был в командировке. Они вдвоём клеили обои — криво, с пузырями, но Даша хохотала и говорила: «Мам, это будет самая красивая комната в мире».
Под постером с машиной — бабочка. Под группой — ещё одна, жёлтая. Под девушкой в бикини — голубая, та, которую Даша назвала «летняя».
Юлия открыла шкаф. Денисовы вещи. Футболки, джинсы, куртка, кроссовки запасные. Ни одной вещи Даши. Даже на верхней полке, куда Юлия ставила коробку с Дашиными рисунками — пусто. Денис убрал. Или выбросил. Юлия не знала, что хуже.
Она достала из кладовки две спортивные сумки. Вернулась в комнату. Открыла шкаф и начала складывать. Футболки — в первую сумку. Джинсы — туда же. Куртку — во вторую. Кроссовки — сверху. Работала ровно, как на складе, — без злости, без дрожи. Как бухгалтер, закрывающий счёт, по которому задолженность превысила лимит.
Постеры она снимала последними. Отклеивала скотч от обоев — медленно, чтобы не порвать бабочек. Скотч тянулся и оставлял серые полоски, но бабочки — держались. Фиолетовая, жёлтая, голубая. Выцвели, края загнулись, одна надорвана — но были. Под чужими плакатами. Под тяжестью чужой жизни, которая легла поверх.
Юлия собрала постеры в рулон. Положила на сумку сверху.
Шаги в коридоре. Дверь открылась.
— Юль, ты что делаешь?
Стас стоял в дверном проёме — в носках, в трико, с кружкой в руке. Выходной — суббота. Он проснулся поздно и шёл на кухню.
— Возвращаю дочери её комнату.
— Ты... что?
— Стас, посмотри. — Юлия показала на стену. — Видишь бабочек? Даша клеила их, когда ей было десять. Под постерами. Под чужими постерами в её комнате.
Стас вошёл. Кружку поставил на подоконник — рядом с пятном от окурка, которое Юлия не успела стереть. Посмотрел на стену. Потом на сумки.
— Юль, ты не можешь просто взять и выкинуть его вещи.
— Я не выкидываю. Я складываю. Он заберёт.
— Куда он заберёт?! Куда ему идти?
— В общежитие. К матери. На съёмную квартиру. Куда угодно, Стас. Но не здесь.
Стас достал телефон. Юлия знала — он звонит Наталье. Как всегда. Не ей — сестре. Не жене — сестре. Потому что сестра скажет, что делать, а Стас сделает.
— Наташ, тут Юля... да. Собирает его вещи. Нет, я не знал. Наташ, подожди, я...
Он протянул телефон Юлии.
— Она хочет с тобой поговорить.
— Нет, — Юлия продолжала складывать. — Я с ней поговорила вчера. И на рынке. И по телефону. Она не слышит.
Из динамика доносился Натальин голос — быстрый, визгливый, перескакивающий с обвинений на слёзы и обратно. Юлия разбирала слова: «бессовестная», «выгоняет», «на улицу», «Стасик, ты что, позволяешь?!»
Стас прижал телефон к уху.
— Наташ, я разберусь. Да. Да, подожди.
Он посмотрел на Юлию. Лицо у него стало таким, каким бывало каждый раз, когда нужно было выбрать сторону: растерянное, обмякшее, как тесто, которое не поднялось.
— Юль, давай хотя бы до конца семестра. Два месяца.
— Нет.
— Юль...
— Стас, ты хоть раз за эти годы спросил Дашу — как ей? Ты хоть раз зашёл в зал ночью и увидел, что она не спит? Ты хоть раз посчитал, сколько мы тратим на твоего племянника?
Стас молчал. Телефон в его руке продолжал трещать Натальиным голосом — и то, что он держал его, не убирая, не отвечая, означало: он слушает сестру. Даже когда жена стоит перед ним с сумками его племянника.
— Или он съезжает, — сказала Юлия, — или я забираю Дашу и ухожу. Сегодня.
***
Наталья приехала через полтора часа. В том же новом пуховике, с тем же маникюром. Вошла без стука — ключ у неё был с первого дня, Стас дал «на всякий случай», и «всякий случай» наступал каждый раз, когда Наталье было удобно.
Юлия сидела в кухне. Сумки стояли в коридоре — две, набитые. Постеры — рулоном рядом. Стас сидел в зале и смотрел телевизор, хотя телевизор был выключен. Экран — чёрный. Стас — напротив. Пульт в руке. Не переключает, потому что переключать нечего, но пульт не выпускает.
Наталья прошла на кухню. Села. Посмотрела на Юлию — не в глаза, а чуть левее, на мочку уха, как будто разглядывала серёжку.
— Юля, я не понимаю, что происходит. Мне Стас звонит в панике, говорит — ты вещи Дениса пакуешь. Это что, спектакль?
— Нет. Денис съезжает.
— Куда? На улицу?
— У него есть мать, Наташ. Ты.
Наталья откинулась на спинку стула. Скрестила руки. Ногти — коралловые, ровные, свежие.
— Юлечка, давай без эмоций. Денису полгода до диплома. Ты хочешь, чтобы он бросил учёбу?
— Я хочу, чтобы моя дочь спала в своей комнате.
— А разве ей плохо в зале? Там же тепло, мягко, диван хороший.
Юлия посмотрела на неё. Диван хороший. Наталья ни разу не видела, как Даша спит на этом диване — скрючившись, с пятками за подлокотником. Ни разу не слышала, как Стас смотрит телевизор до часа ночи, а Даша лежит рядом с наушниками, в которых ничего не играет. Наталья вообще ни разу не зашла в зал. Она приезжала к Денису, привозила ему контейнеры с домашней едой — Юлия однажды увидела: пластиковые коробки с котлетами и пирожками. Для Дениса. Не для Даши.
— Наташ, ты привозишь ему еду, — сказала Юлия. — У тебя есть деньги на котлеты для сына, на пуховик, на маникюр, на часы. Но за него ты не платишь ни копейки. Я кормлю его. Я стираю за ним. Я мою кухню после его друзей. Я это делаю с первого курса. С того «годика», который ты обещала.
— Юля, ты сейчас мне счёт выставляешь? Мы родня.
— Родня — это когда поровну. Когда обе стороны. А не когда одна сторона отдаёт, а вторая берёт.
Наталья повернулась к залу:
— Стас! Иди сюда.
Стас появился в дверях. Пульт — всё ещё в руке. Лицо — то же: тесто, которое не выбирает, в какую форму лечь.
— Стасик, скажи ей. Денис — мой сын. Твой племянник. Ты же не выгонишь родного племянника?
Стас перевёл глаза на Юлию. Потом на Наталью. Потом — на стену, на точку между ними, куда смотрят, когда не хотят смотреть ни на кого.
— Наташ... Юля, может, правда...
— Что «правда»? Что мне забрать сына? В однушку, где я сама еле помещаюсь?
— Наталья, у тебя однушка сорок два метра, — сказала Юлия. — Я видела фотографии. Ты живёшь одна. Денис — твой сын. Не мой.
— Это и Стасика квартира! Не только твоя!
— Стас, — Юлия повернулась к мужу. — Скажи. Чья это квартира?
Тишина. Стас смотрел на пульт в своей руке.
— Наша, — сказал он.
— И чей ребёнок спит на диване?
— Юль...
— Наш, Стас. Наш ребёнок. Не Натальин. Наш. И она спит на диване, потому что Натальин сын живёт в её комнате. Ей пятнадцать. У неё двойки. Ей через полгода сдавать экзамены. А ты держишь пульт и не можешь сказать своей сестре одно слово.
Стас опустил руку с пультом. Наталья следила за ним — и Юлия видела, как натальины глаза сузились. Сестра считывала брата мгновенно. Знала, когда он колеблется. Знала, как дожать.
— Стасик, — голос стал мягким. Тёплым. Тем самым, каким говорят с ребёнком, когда хотят, чтобы он сделал правильно — то есть так, как нужно говорящему. — Стасик, я же для Дениса стараюсь. Для нашей семьи. Ты же помнишь, как мама говорила: родня — это святое. Мы друг за друга. Юля — хорошая. Но она не понимает, как у нас в семье принято.
Юлия встала.
— Сумки в коридоре, — сказала она. — Денис звонит тебе и приезжает за вещами сегодня. Или я беру Дашу и ухожу.
— Стас! — Наталья повысила голос. — Ты позволишь ей?!
Стас стоял между ними. Пульт выскользнул из руки и упал на пол — батарейки вылетели и покатились под стол. Стас нагнулся за ними. Это выглядело жалко: взрослый мужчина на коленях, собирающий батарейки, потому что легче собрать батарейки, чем выбрать между женой и сестрой.
— Наташ, — сказал он снизу, — может, правда... на время. Пусть Денис пока к тебе. А потом...
— Потом — что?! Потом вы его обратно пригласите?! Стас, ты меня предаёшь!
— Я не предаю. Я просто...
— Просто что?! Жена тебя за нос водит, а ты позволяешь?!
Юлия вышла из кухни. Прошла в зал. Даша сидела на диване — пришла из школы, пока шёл разговор. Рюкзак — на полу. В руках — наушники. Не надела. Сидела и слушала, как на кухне решают — её жизнь.
— Даш, собирай вещи.
— Зачем?
— Мы уезжаем.
Даша посмотрела на мать. Долго. Не испуганно — устало. Как смотрят на расписание поезда, который вечно опаздывает, и вот он пришёл — и ты не веришь.
— Мам, правда?
— Правда.
— А папа?
Юлия сглотнула.
— Папа — решает.
Из кухни долетал Натальин голос. Стас что-то отвечал — глухо и тихо, и по тону было понятно: сдаётся. Как сдавался каждый раз. Как сдался, когда Наталья привезла Дениса. Как сдался, когда Юлия просила позвонить. Как сдался, когда дочь перестала просить.
Даша встала. Молча пошла к шкафу. Достала пакет. Положила в него учебники — ровной стопкой, как привыкла, потому что на диване мало места и каждый предмет должен лежать компактно. Юлия смотрела на дочь и думала: пятнадцать. Ребёнок научился быть маленькой. Занимать мало места. Не мешать. Не просить. Не жаловаться. Потому что четыре подростковых года жила в углу собственной квартиры.
Стас появился в дверях зала.
— Юль. Я позвонил Денису. Он приедет за вещами.
Наталья стояла за его спиной. Красная, с поджатыми губами, маникюр сжат в кулаки.
— Юлия, ты пожалеешь, — сказала она. — Ты мне сына на улицу, а я это запомню.
— Запомни, — ответила Юлия. — Я тоже запомнила. С первого курса.
Наталья развернулась и ушла в коридор. Дверь хлопнула так, что с вешалки упала куртка — Дашина, лёгкая, которую она надевала на физкультуру. Юлия подняла её и повесила на место.
***
Наталья ехала домой и набирала Стаса. Он сбрасывал. Она набирала снова. На третий раз — поднял.
— Стасик. Стасик, ты слышишь меня?
— Наташ, я слышу.
— Она тебя разведёт. Ты понимаешь? Эта твоя Юля — она тебя раздевает. Сначала сына моего выкинула, потом квартиру отберёт. Я таких видела, Стас. Мать бы ей сказала — знаешь что?
— Наташ, мама тут ни при чём.
— При чём! Мама всегда говорила — нельзя бабе давать верх. Дашь палец — руку откусит. Юля твоя — вот такая. Я ей ребёнка доверила, а она его за порог. Мой Денис! Племянник твой! Ей-то что, она чужая, ей наша семья — так, приложение.
Стас молчал. Наталья слышала в трубке телевизор — значит, он уже включил. Значит, уже сидит в зале. Значит, уже проглотил.
— Стас, ты хоть вещи-то его проверь. Она наверняка чего-нибудь не положила, или помяла, или специально испортила. Я Юлю знаю — она такая. Тихая, а потом раз — и ножом в спину.
— Наташ, она нормально сложила. Я видел.
— Нормально? Нормально — это когда мой сын живёт в тёплой квартире, а не когда его выкидывают зимой!
— Февраль кончается, Наташ. Тепло скоро.
— Скоро?! А ему куда сейчас?! В общагу? К бомжам?! Стас, ты должен ей сказать — пусть вернёт. Пусть хотя бы до лета...
— Наташ. Юля сказала: или Денис съезжает, или она с Дашей уходит. Я не могу.
— Не можешь — что? Не можешь жене слово сказать?! Что за мужик, а?! Мать бы тебя видела!
Наталья бросила трубку. Потом перезвонила через минуту.
— Стасик, прости. Я просто переживаю. Ты же знаешь — я одна, мне тяжело. Денис — всё, что у меня есть. А она его — как вещь. Сложила в сумки и к двери. Ты бы видел его лицо, когда я позвонила и сказала...
— Ты уже позвонила ему?
— Конечно. Он расстроился. Сказал — а куда мне теперь?
— В общежитие. Юля узнавала — места есть.
— В общежитие. Мой мальчик — в общежитие. А Дашка ваша что — принцесса? Комнату ей отдельную, тишину, покой. В наше время по четверо в комнате жили и ничего, выучились.
Стас не ответил. Наталья услышала щелчок пульта — он переключил канал. Она знала этот звук. Стас переключал, когда не хотел продолжать. Когда всё решено — не им, но он согласился.
— Ладно, — сказала Наталья. — Ладно, Стас. Заберу. Но ты ей передай — я это запомню. И когда ей что-нибудь понадобится — пусть даже не звонит.
Она отключилась. Положила телефон на пассажирское сиденье. Посмотрела на свои ногти — коралловый, ровный, свежий. Потом на часы — новые, хорошие, которые купила себе на восьмое марта, потому что больше некому.
В зеркале заднего вида — её лицо. Привычное. Уверенное. Она достала помаду, подкрасила губы. Убрала помаду в сумочку. Завела машину.
Стас сидел в зале. Телевизор работал — футбол, которого он не смотрел. Пульт — в правой руке. Левая лежала на подлокотнике дивана — Дашиного дивана, на котором ещё оставалась вмятина от её тела.
Из бывшей детской доносились звуки: Юлия двигала мебель. Ставила обратно Дашин стол, который четыре года простоял в кладовке. Стас слышал, как скрипит ножка по линолеуму. Потом — тишина. Потом — голос Даши, тихий: «Мам, бабочки.»
Стас поднял пульт. Переключил на другой канал. Потом на следующий. Потом — выключил. Экран погас. В отражении — он сам: сорокапятилетний мужчина, который сидит один в чужой вмятине на диване и не знает, куда деть руки.
На полу у его ног лежала Дашина заколка — маленькая, с божьей коровкой, из тех, что девочки теряют между подушек. Стас наклонился и поднял её.
Подержал. Покрутил. Положил на подлокотник дивана. Не отнёс в комнату, где Юлия уже стелила Даше постель. Не встал. Не пошёл.
Из кухни зазвонил его телефон. Наталья — снова. Стас посмотрел на экран. Потом на заколку. Потом встал — и пошёл на кухню, к телефону.
Заколка осталась на подлокотнике. Маленькая. Забытая. Как всё, что касалось Даши в этом доме последние годы.
***
Здесь когда-то были бабочки. Фиолетовые и жёлтые. Она сама помнила — как клеила, как хохотала, как кричала маме: «Самая красивая комната в мире!» Потом стала голубая — «летняя». Потом — постеры. Чужие. Потом — ничего.
А бабочки остались. Выцвели. Но остались.