Я набрала номер скорой в 22:00. Отец упал в своё кресло. Просто — раз, и всё. Телевизор работал, ужин остывал на столе, а он лежал с открытыми глазами и не дышал. — Ждите, — сказал диспетчер равнодушным голосом.
Бригада выехала. Мы ждали. Я сидела на полу, прижимая его холодную руку к своей щеке. Слушала, как дыхание становится реже. Как тишина заполняет комнату. Каждая минута тянулась как час.
В 00:30 хлопнула дверь подъезда. Двое врачей не торопились. Распаковали приборы. Задали вопросы. Посмотрели на отца. В 00:40 прозвучало: «Всё». Два часа сорок минут. Именно столько времени украли у нас. У него.
На девятый день я услышала скрип. Его кресло. Я вышла в коридор — оно стояло на месте. Но на сиденье была вмятина. Будто кто-то только что встал. Потом начали пропадать вещи. Очки, которые лежали на тумбочке, я нашла в ванной. Часы, снятые в морге, я убрала в шкатулку.
Утром они тикали на кухонном столе. Стрелки показывали 22:00. И не двигались. Я стала замечать время. Просыпалась ровно в 00:30 — когда врачи вошли в дверь. Телевизор сам включался на канале о медицине.
Однажды диктор сказал: «Своевременная помощь увеличивает шансы на выживание на 80%». Я выключила телевизор. Через минуту он снова работал. Отец не уходил. Он не мстил. Он просто… застрял.
На сороковой день я вернулась с кладбища. Устала очень. Пошла спать. Мне приснился папа. Он стоял в дверях, бледный, смотрел на свои часы. Те самые, что я так и не смогла найти.
— Прости папа, — сказала я. — Мы не успели. Он поднял глаза. В них не было злобы. Только тоска.
— Не ты опоздала дочка, — ответил он. — Вас заставили ждать.
Проснулась от холода. Окна были закрыты. На кухонном столе лежал лист бумаги. Чистый. А рядом — его часы. Стрелки снова показывали десять.
Секундная стрелка дрожала. Она пыталась двинуться вперёд, но каждый раз отскакивала назад. Словно время упёрлось в стену.
Я поняла тогда настоящий мистический ужас. Это не скелеты и не призраки. Это минуты, которые нельзя вернуть. Но они не хотят уходить. На следующий день сходила в церковь.
Батюшка выслушал и сказал: — Душа не может успокоиться, когда её время украли. Не временем — а халатностью. Ей кажется, что она должна была быть там. Молитесь. И простите себя первой.
Я молюсь до сих пор. А часы… они до сих пор на кухне. Стрелки замерли на 22:00.
Но иногда, глубокой ночью, я слышу тихий щелчок. Секундная стрелка дёргается. И замирает снова.