Виктор Иванович Мочульский (11 апреля 1810, Иваново, Кобринский уезд Гродненской губернии— 5 июня 1871, Москва) — русский энтомолог, офицер и разведчик Генштаба. Он описал много новых видов насекомых, преимущественно российской фауны и, в первую очередь, жужелиц, считается знаменитым колеоптерологом.
Из семьи военного. Окончил Главное инженерное училище. Участвовал в подавлении Польского восстания 1830-1831 годов.
Член Общества испытателей природы в Москве. Печатал свои исследования большей частью в изданиях этого общества и Петербургской академии наук.
Автор сводок по жукам и вредителям сельского хозяйства. Его коллекция насекомых, собранная в Сибири, Египте, Северной и Центральной Америке составила фонды Зоологического музея Московского университета.
Экспедиции:
1836 — Франция, Швейцария, Альпы, северная Италия и Австрия
1839—1840 — Кавказ, Астрахань, Казань и Сибирь
1847 — Киргизия
1850—1851 — Германия, Австрия, Египет, Индия, Франция, Англия, Бельгия и Далмация
1853 — США, Панама, Гамбург, Киль и Копенгаген
1853 — Германия, Швейцария и Австрия
…
Выдержка из книги: В.А. Кривохатский (сост.). Приключение жизни Виктора Ивановича Мочульского, описанное им самим. — М.; СПб.: Товарищество научных изданий КМК, 2013.
Продолжение…
«Вступая в комнату, я нашёл там сидящих вокруг огня нескольких горцев с весьма зверскими лицами. Мне дали знак сесть в этот кружок, что я исполнил, сложив накрест ноги. Тут начались разного рода испытания, мне говорили по-русски, по-грузински, по-татарски, по-лезгински, мне предлагали марушек (марушками они называли жён), земли, оружие, даже деньги, если я сознаюсь, что я русский. Другие вновь пришедшие уверяли, что мои спутники во всём сознались, и что моё упорничество ни к чему не служит и только усилит моё наказание. На всё это я только знаками мог показать, что я ничего не слышу и не понимаю. Видя, что этот образ испытания ни к чему не ведет, один из горцев, вынимая свой кинжал, громким голосом закричал:
— Дай-ка станем этому молодцу из спины ремни резать, посмотрим, как он запоет, — и стал точить свой кинжал.
Другие бросились ко мне смотреть, не бледнею ли я, и не заметен ли страх на моём лице, но Бог меня защищал, на лице моём не было заметно никакой перемены. Комната всё более наполнялась любопытными, все теснились около меня: один предлагал мне свою коротенькую трубку, которую по горскому обычаю я должен был принять и курить с отплевом, как [это делают] лезгины. Всё это я выучил и знал, но табак был так крепок и так сквуян, что я чувствовал, что начинает преодолевать дурнота. К счастью нетерпеливость моих врагов не дала заметить моего затруднительного положения. Один из них, приведший девку с турецким барабаном, выхватил меня из кружка и взывал меня начать пляску: надобно было исполнить не такой [уж] лёгкий горский танец, состоящий из быстрых передвиганий ног одной над другой, становясь на цыпочки, то на пятки, и потом танцуя вокруг всей комнаты. Я исполнил это кажется удовлетворительно, ибо хозяйка дома сказала, что так танцевать может только горец; но главное, что это усиленное движение избавило меня от дурноты. Новый пришелец своими рассказами отвлёк внимание моих мучителей, что он говорил я понять не мог, но приблизившись ко мне рванул моё платье и показывая на обнажённую грудь воскликнул:
— Смотрите на эту грудь, она никогда не видела солнца! — и, отступив несколько шагов стал прицеливать в неё свою винтовку.
Выстрел не последовал, и все обращали внимание на моё лицо, но и тут перемена не последовала. Тогда несколько человек бросились и схватили меня за руки и, толкая и ударяя, заставили меня опять сесть в кружок, в котором мучители мои замышляли употребить более действенные пытки. Одна каналья подкралась ко мне с тылу, держа кинжал за моим ухом, а сосед кричал мне в это ухо со всех сил; другой поднял кинжал над моей головой, тогда как собрание кричало, чтобы я встал. Малейшее движение обнаружило бы, что я не глух, и кинжалы вонзились бы в мою голову. Таких проб повторялось ещё много, всякий выдумывал своё, и как ничего не удавалось, то их досада всё больше возрастала. Один ударил меня в бок, другой в спину, третий толкал ногою, четвёртый давил шею, сосед налево толкнул меня на правую сторону, откуда тотчас же оттолкнули назад. Это произвело в кружке общий беспорядок, горцы вскочили и с обнажёнными кинжалами бросились на меня. Что дальше было, я не помню, и когда пришёл в себя, то находился подле своего хозяина, который упрекал своим товарищам причинённое в его доме буйство не согласное с постановлением джамата, который в настоящую минуту занимался решением [дела] пришельцев. Хозяйка плакала, говоря, что я, очевидно, житель Дагестана и причинённые мне обиды совершенно несправедливы. Это участие произвело большое впечатление, потому что по понятиям горцев возбудить плач женщины, есть самое постыдное дело. Итак, слёзы женщины иногда и у грубых народов могут спасти жизнь человека.
Хозяин дома затем выгнал из комнаты всех горцев, которые стремглав побежали на площадь, чтобы меня обвинить и осудить. Действительно уже готовились исполнить предложение, сделанное некоторыми горцами, чтобы снять нам кожу, и тела бросить на русскую границу, когда послышался с высоты минарета протяжный голос Муллы, призывающий всех верных к молитве, ибо солнце на западе уже садилось. Совещание должно было разойтись, и приговор в этот день исполнен быть не мог и был отложен на следующий день. Хозяйка дома дала мне скудный ужин, состоящий из овчинного молока, которое она перед тем помешала своими пальцами, выказывая ко мне много сострадания. Мне была отведена для ночлега простая деревянная кровать, стоящая у стены противоположной ложу, которое занимали хозяева дома. Когда огонь, пылавший посредине комнаты, почти угас, я услышал храпение хозяев и стал со своей стороны храпеть, не доверяя даже и спящим разбойникам. И действительно только что хозяин убедился, что я сплю, как он внезапно поднялся и призывая меня громким голосом, потом также внезапно утих, не сделаю ли я какого-нибудь движения, или ему откликнусь. Эта проба была повторена несколько раз в течение ночи, но без успеха, так как я был осторожен. Наконец в полночь тихо открылась дверь комнаты, и с горящею лучиною в руках взошёл казн деревни и мои три спутника, лица которых были очень бледны и мало утешительны.
Краснобородый казн меня разбудил и указал присесть поближе к огню, где сидели мои товарищи. Хозяин дома вскочил, уважительно поклонился, и ночное совещание началось. Я раздул огонь и старался сохранить совершенное спокойствие. Мои спутники просили казн, чтоб он нас отпустил в путь, говоря, что готовы меня отдать горцам, так как я их только слуга и они никакой особенной надобности во мне не имеют, что я убогий сирота без пристанища. Кази долго не хотел слушать ни о каком соглашении, внимательно рассматривал мою одежду, потом велел снять сапоги, вероятно, чтобы удостовериться, нет ли у меня на ногах мозолей, которых у горцев не бывает, к счастью, и у меня их не было. Совещание продолжалось больше часа и кончилось тем, что казн обещал о нашем деле подумать на другой день. Затем все вышли из дома. С восходом солнца на площадь сбежалось много народа, и в их среде находились и мои спутники. Крик, шум и спор были такие же упорные, как накануне, и разъярённые горцы разорвали бы на куски джарцев, если б тут не явился сам казн, который к крайнему удивлению толпы объявил, что он в нас ничего не видит русского, и потому дозволяет возвратиться назад по той же дороге, по которой пришли. Тут-то посыпались выражения неудовольствия, проклятия и ругательства, но дело было решено, и изменить нельзя было. Нам привели лошадей и возвратили оружие, хотя подменив его худшим, и в сопровождении одного конвойного мы оставили это селение Мококо, где жизнь наша висела на весьма слабой нитке. Но нет худа без добра. Именно эта задержка спасла нашу жизнь, потому что если б дали нам свободный проход, то мы непременно попали бы в засаду из 30 горцев, ожидавших нас два дня около моста, верстах в трёх впереди селения находящегося. Но опасность ещё не миновала.
Во всех селениях, через которые мы проходили, те же вопросы повторялись: «Кто вы такие?», «Куда вы идёте?», «Зачем возвращаетесь?», с теми обидными прибавлениями, которые вызывают к ссоре и драке, что бы неминуемо последовало, если бы во всё время нашего следования назад сильный дождь не давал горцам выходить из домов. К вечеру мы едва достигли деревни Хупры, где ночевали во время следования в горы. Нас приняли весьма хорошо, и спутники мои успели тут познакомиться с мюридом, который путешествовал по особому поручению Шамиля. Они с ним ужинали вместе, подружились и уговорили его сопровождать нас до границы у подошвы гор. До рассвета мы уже были на конях и всходили на перевал, где к крайнему удивлению застали 12 человек с головы до ног вооружённых и заграждавших нам дорогу. Ими предводительствовал тот самый горец, который нас наблюдал у моста, когда мы следовали в Мококо. Надобно было остановиться, и начались опять толки, придирки, ругательства и угрозы. Ведя лошадей за узду и держа ружья в готовности, мы следовали далее в сопровождении наших недоброжелателей, которые всеми мерами старались выманить у нас выстрел, и тогда беспощадно изрубить. Они уже успели склонить на свою сторону шесть молодых людей, которых нам деревня дала в конвой для перехода гор, и оставалось только уговорить одного человека, то есть Мюрида, но этот не поддавался, говоря, что он нам дал своё слово, которое сдержит, и прежде чем сделают малейший вред, им придётся пройти по его трупу. Таким образом, мы все подвигаясь вперёд, достигли склона гор, ведущего в наши пределы, и откуда виднелись зеленеющие долины нашей границы, которые достигались нашими патрулями. Мы начали спускаться вниз, и наши преследователи сочли за лучшее нас оставить, послав в след бесконечные ругательства. Достигнув подошвы гор, где надобно было вброд перейти речку, Мюрид остановился и с нами простился, взяв за свои труды только рубль серебра. Мы уговаривали его следовать с нами дальше, но он решительно отказался, сказав:
— На другой стороне земля Русская, и я на неё мирно вступить не могу, я дал вам слово довезти вас целыми до вашей границы, и я слово сдержал, прощайте, помните, что вас вёл Мюрид, — и с тем пошёл назад.
Так как обеденная пора давно прошла, и мы были очень голодны и уставшие, то в лесу я развёл огонь, стал жарить на пруте шашлык из куска баранины, купленный нами у горцев. Моё Incognito всё ещё продолжалось, ибо с нами ещё были шесть конвойных дидойцев. Часа через три мы к вечеру прибыли в деревню Сабул. Тут встретил меня один из моих товарищей, который не мог надивиться моей перемене и стойкости в выдержании роли глухонемого. Три дня спустя я лежал в желчной горячке в прошлогодней моей квартире в селении Кварели. Если б горцы задержали нас ещё три дня, никто живым оттуда бы не вышел. Когда миновал перелом болезни и я в большой слабости лежал на моём ложе, я вдруг увидел в моей комнате этого самого Муссу, который нас преследовал на горах. Зверство пылало из глаз его, и [он] уже приближался к моей постели, как в двух шагах был схвачен моим денщиком; в его рукаве нашли кинжал. На запрос, чего он хотел, он отвечал, что он заблудился. По возвращении моём, весть о путешествии русского в горы не могла остаться тайной, а горцы с досадой узнали, что у них действительно был русский. Это дало Муссе решительность отыскать и, если возможно, убить меня, но этим ещё дело не кончилось. Для осмотра всех постов Лезгинской кордонной линии я должен был разъезжать в этих местах ещё несколько месяцев, ожидая всякую минуту, что где-нибудь из куста или из-за дерева я буду настигнут пулей какого-либо лезгина. И я должен был принимать всевозможные предосторожности, и никто никогда не знал, куда я поеду, где остановлюсь и где буду иметь ночлег. Иногда приезжаю вечером на пост, уже ставили там самовар, а через несколько минут я незаметно опять выехал, чтобы ночевать в лесу.
Исполнение поручения было трудное, и горцы не переставали меня преследовать.
Они переранили и убили нескольких казаков, солдат и офицеров, но только не меня. Покончив всё на Лезгинской линии, я отправился в смежные христианские горские общества: к Тушинцам, Пшавам и Хевсурам, обитающим на севере от Лезгин в самых высоких горах; хотя они считаются христианами, но обычаи большей частью имеют те же, что и горцы, [при этом] они смелые и храбрые, особенно тушинцы. Одежда их отличается от прочих горцев. Тушинцы носят толстый чёрный кафтан в виде сюртука и такого же цвета войлочную шапку. Страсть тушинцев к пиву весьма замечательна. Они варят его сами в больших котлах и потом при поминках и других праздничных случаях выпивают в больших компаниях, садясь вокруг огня, и каждый в руках имеет деревянный бокал. Этот обычай, равно как и одежда, и само название, невольно напоминают Древних германцев или Дучь. Их главный промысел состоит в скотоводстве, а как занимаемые ими гористые места зимой покрываются непроходимым снегом, и нет возможности делать на зиму запасы сена, то с давних времён грузинские цари им давали позволение спускаться со всем своим домашним скотом в богатые долины Кахетии и там его пасти до весны. В горских селениях в это время оставались только старики, больные и по несколько человек сторожей. Лежащие на западе лезгинские общества постоянно во вражде с тушинцами находящиеся, нередко пользовались этим удобным случаем, чтобы напасть и разорить тушинские селения. Так случилось и в 1835 году. Глава Богосского общества по имени Али Чула, набрав трёхтысячный отряд, двинулся на границу Тушетии. Первым, к чему он подступил, было Дартло, в котором находились только 14 человек тушинцев. Воспользовавшись льдом рек и ручьёв, он обошёл селения и, обещав безопасность жизни, склонил тушинцев к сдаче; но слово не сдержал, всем им велел отрубить головы и трупы их бросить у входа близлежащего другого селения Шинако, которое сдаться не хотело.
Деревня эта была расположена на крутой покатости скалы, и в неё вела только узкая тропинка. Вход был защищён высокой каменной башней весьма грубого устройства. Входилось наверх этой башни посредством ручной лестницы, которую ставили на поперечные балки всё выше и выше и, наконец, втягивали на самую вершину. В стенах башни находились узкие окна или амбразуры, через которые можно было стрелять.
Во время нашествия лезгин эту башню защищал один тушинец по имени Шута, и меткие его выстрелы лишали лезгин возможности показаться на тропинке и даже унести своих раненых. В крайности они стали делать из камней апроши, имея в виду, что если достигнуть подошвы башни, то разложенным в ней огнём заставят защитника сдаться; но он их не допустил и своими меткими выстрелами ещё большее число лезгин переранил и перебил. Таким образом, один человек защищал целое селение в течение 28 дней. Но уже его запасы пороха, пуль и продовольствия стали истощаться, а о сдаче и думать не хотел. Между тем, весть о нашествии лезгин настигла долин Кахетии, где находилось тушинское общество. Всё, что могло нести оружие, бросилось в горы. Несмотря на зиму, на заметённые глубоким снегом тропинки, тушинцы с неслыханным трудом, проваливаясь поминутно до пояса в снег, перешли перевал гор, в пять дней достигли своих селений, прогнали лезгин, и Шита и другие собратья были спасены. Шита получил Георгиевский крест. Только жители Дартло, найдя своих собратий зарезанными, перестали стричь волосы и бороду, пока не смоют лезгинской кровью нанесённое им горе. И действительно, при моём прибытии туда жители этого селения всё ещё имели страшный вид и бродили по скалам и ущельям, отыскивая своих врагов. Они не стреляли, а большей частью старались их настигнуть холодным оружием и разрубить на куски. Уже много было убито, но кровавой мести не успокоило. Тушинцы приняли христианство ещё во времена царицы Тамары, но их вера многократно искажена суевериями и местными обычаями. Так, брак для них составлял только союз временный, и когда чета захочет, то расходятся. Муж берёт другую жену, а жена выходит за другого мужа. Против этого своевольного расторжения брачных уз многократно восставали тушинские священники, но грубые тушинцы не только не слушали усовещаний, но нередко силой и побоями заставляли священников укрепить незаконные союзы. У Пшав и Хевсур в религиозные понятия ещё вмешивается, кроме того, верование злым и добрым духам или Ангелам. Пшавы и хевсуры большей частью выходят в бой верхом, имея на себе шашки и кольчуги, и другие принадлежности средних веков».