В 1838 году инженеру, штабс-капитану Кавказского корпуса Мочульскому было предписано отправиться «для секретного обозрения пути из Кахетии в Дагестан ведущего». «Было решено, что мне надобно переодеться в лезгинскую одежду, сбрить волосы, быть глухонемым во все время экспедиции и следовать за джарцами в виде прислуги», — писал Мочульский.
Тут, наверное, надо уточнить. Лезгины здесь были ни при чем, просто Мочульский отправлялся на территорию неприятеля — в Дагестан — через так называемую лезгинскую линию, то есть с юга, с территории Грузии, а точнее, из Телави. И одет он был так же, как его проводники-джарцы (так тогда называли аварцев, живших в Закавказье). Целью рекогносцировки была «немирная» Авария.
Разведка длилась недолго и закончилась в 15 км за «лезгинской линией», в первом же ауле, ныне селе Мокок Цунтинского района Дагестана, куда заехали разведчики. Местные жители задержали джарцев, не без основания обвинив их в пособничестве русским «гяурам». Причем особое подозрение вызывал их глухонемой нукер, которого допрашивали с пристрастием, размахивая кинжалами и целясь в него из ружья, проверяя, действительно ли он глухой на оба уха. Мочульский выдержал испытание: бумаги он тайком успел съесть, патроны с русским порохом — выбросить из карманов, там остались только дохлые жуки, что для мококских джигитов стало лишним свидетельством скудоумия глухого джарского прислужника. В общем, их отпустили и велели больше тут не появляться.
…
Выдержка из книги: В.А. Кривохатский (сост.). Приключение жизни Виктора Ивановича Мочульского, описанное им самим. — М.; СПб.: Товарищество научных изданий КМК, 2013.
«Прошла весна, и я в ожидании проводников приготавливался к пути в горы, но проводники не являлись, несмотря на неоднократные запросы, о том делаемые у начальника Лезгинской кордонной линии князя Севардзелидзева, которому поручено было высшим начальством отправить меня в горы; потому, расставшись с сенатором Ханом, я отправился прямо в крепость Закаталы, где генерал Севардзелидзев имел своё местопребывание, но я его не застал, так как он с отрядами двинулся во владения Элисуйского султана, изменившего России и бежавшего к Шамилю. А между тем этот владетель был воспитан в Пажеском корпусе, имел чин генерала и заседал членом Главного управления Закавказского края. Я поспешил туда, и, встретив, наконец, генерала Севардзелидзева, настоятельно просил его дать мне проводников, о готовности которых он давно уже донёс начальству. По прибытии в Закаталы, начались бесконечные переговоры и рассуждения о том, как возможно в настоящем положении дел отправить офицера Генерального Штаба в горы, что это есть чистая жертва, что он ответственность на себя брать не может и т.п. Я им ответил, что рассуждать теперь поздно, что его донесения о готовности проводников ввело начальство в заблуждение, как будто бы неисполнение по сиё время возложенного на меня поручения происходит от моей медленности и неохоты отправляться в горы, и я настоял, наконец, и проводники были мне назначены.
Один назывался Курку Шабан и был жителем Джарской деревни, человек лет 60 с лишком, известный своей храбростью и предприимчивостью, выказываемой им неоднократно в бою против русских, и известный в горах по предводительству шайками хищников. Другой был Мола Магомет, также джарец, но духовного сана, человек лет 35, и весьма уважаемый горцами за свою учёность и своё красноречие. Третий был урядник грузинской милиции Черкесов, знающий хорошо лезгинские наречия и русский язык. Он должен был в случае надобности быть переводчиком. Было решено, что мне надобно переодеться в лезгинскую одежду, сбрить волосы, быть глухонемым во всё время экспедиции и следовать за джарцами в виде прислуги. Джарцы же отправились, а горы под предлогом разведывания, где там находятся русские пленные, и узнания условий, на которых бы их возможно было бы выкупить; предлог чрезвычайно заманчивый для горцев. В полдень мы отправились верхами из Закатал, чтобы следовать по Лезгинской линии в селение Кварели и Шильды. Нас сопровождал версты 2 и джарский пристав князь Андроников, который потом с нами распростился. Проехав ещё с версту Курку Шабан вдруг повернул налево, совсем в другую сторону первоначального направления, говоря что ему необходимо побывать у себя в деревне. Итак, нечего было делать, прибыли мы в его деревню, Курку Шабан меня поместил в свой гарем, и в течение почти 36 часов я никого более не видал как его жён и детей. Потом до рассвета мы выехали из этой деревни, но последовали не первой дорогой, а большим путём, ведущим на города Сигнах и Телав и оттуда уже прибыли к ночи в грузинское селение Сабул, откуда должен был начинаться наш поход в горы. Впоследствии я узнал, что Курку Шабан изменил маршрут для того, чтобы избежать всяких слухов и толков о нашем путешествии, и потому что князь Андроников разными приговорками выказывал явное недоброжелательство ко мне, и на Лезгинской кордонной линии мог легко подставить хищников для нашего истребления. Это последнее предположение действительно оправдалось, тем, что один из постовых начальников, возвращаясь по той же дороге, из которой мы даже условились следовать вместе, в несколько верстах от Закатал был ранен хищниками, засевшими в лесу, через который вела дорога.
В селении Сабул мы остановились у Дидойского пристава, но я должен был ночевать с лошадьми в сарае, так как моё Incognito началось. Тут присоединился к нам дидоиц, который должен был нас весть в горы. До рассвета мы тронулись верхами в путь. Очень рано утром мы прошли мимо укрепления Натлис Мцемели, кустарниками и лесом, потом ложбиною речки Ори Цхали, стали продвигаться на гору Кадор имеющую от 5 до 6 тысяч футов. Подъём продолжался почти целый день, наверху, несмотря на июнь месяц, во всех ущельях ещё лежал снег, тогда как гребни от действия солнечных лучей уже стали покрываться зеленю. Все покатости, спускающиеся на запад, были покрыты густым лесом, ещё далее горы принимали альпийский вид и украшались несколькими большими соснами, потом дорога спускалась вниз в первое дидойское селение Хупры. Мы прибыли в деревню в самое то время, когда с ближайших гор пастухи гнали домой скот, и женщины в грубых синего цвета платьях и с таковыми же пелеринками, прикрыв голову, выходили навстречу своим коровам, овцам и козам. Тотчас начиналось доение коров и приготовление скудного ужина для своих семейств. Нас приняли радушно и поместили в невзрачную хату, сложенную из камня без глины или извести, состоящую из одной комнаты и передней, где последняя была занята теленком и несколькими козами. Плоская крыша была сложена из шиферных плит, придавленных большими камнями, а в середине было оставлено большое отверстие для выхода дыма. Вместо свечки зажгли кусок смолистой лучины и воткнули её в стену комнаты. Ужин был очень скромный, состоял из аржаной или просяной лепёшки, запечённой на стенах печи, из горшка простокваши. Я повёл лошадей на близлежащее пастбище, стреножил их и оставил на ночь, а сам возвратился назад и лёг на полу спать. На другой день с рассветом мы продолжили наш путь, следуя, или лучше сказать, карабкаясь как козы по крутым тропинкам весьма пересечённой местности. Со всех сторон бросались с шумом пенящиеся ручейки в речку, бегущую внизу в глубокой долине. Местами виднелись деревни, висящие на скалах. По склонам виднелись поля и густые леса. Нам пришлось переезжать через весьма шаткий и ненадёжный мост, состоящий из нескольких жердей, накрест положенных, и на которых была только навалена солома и навоз, но наши лошади к этого рода переходам были привыкшие и ничуть не боялись. На другой стороне этого моста стояли с десять горцев, которые рассматривали нас с большим вниманием, как бы имея подозрения; мы не обратили на них внимания и спешили оставить это место.
Проехав несколько деревень, построенных из шиферного камня, мы около полудня прибыли в значительное селение Мококо, расположенное на границе между Дидайским и Богосским обществами; отсюда очень ясно были видны высокие, снегом покрытые Богосские горы. По обыкновению мы остановились на большой площади селения, слезли с лошадей и джарцы отправились к властям, чтобы узнать направление по которому нам надобно было следовать. Оставаясь с лошадьми на площади, я прилёг на землю в ожидании прихода моих спутников. Скоро любопытные горцы окружили меня, и один, показывая на мой башлык сказал своему товарищу, что это работа тифлиская, я сначала не понял смысл этого замечания, так как мой башлык был сделан из горского сукна, но потом я узнал, что внимание было обращено на шов, выведенный шёлком, тогда как в горах всё шьётся шерстью. Эта мелочь, впрочем, навела нам большую беду. Наконец, мои спутники явились, мы сели верхом и продолжили путь по весьма тесной улице, где нередко с крыш противолежащих домов через всю ширину улицы переброшены были шиферные доски. Повернуть лошадь не было возможности, и для этого надобно было пройти всю улицу до самого конца запертой калиткой. В этом узком месте, где защита была невозможна, внезапно на нас бросились горцы, отняли лошадей и оружие и всякого из нас посадили в отдельную хату под стражу. Послышался повсеместный крик и шум, народ теснился на площадь к предстоящему джамату, то есть совещанию. Спутников моих потащили в это бурное совещание, народ упрекал их в подкупности русскими, в измене пророку, в продаже своих горских товарищей и всяких других преступлениях. Спутники мои, в особенности Мола, старались всем своим красноречием доказать нелепость этих обвинений, напоминая им, что поручение русского правительства, то есть отыскание и выкуп пленных, совершенно согласно с давнишним и постоянным желанием самих горцев, и чтоб, если они взялись за такое поручение, то только в том ожидании, что заслужат именно благодарность, а не брань, упреки и угрозы. Этими спорами горцы лишь больше воспламенялись, шум и крик дошли до того, что казн деревни, главная духовная власть, вынужден был усовещевать народ к более спокойному обсуждению и своей личностью должен был защитить моих спутников от насильства своих буйных собратий. Наиболее шумели находившиеся тут Мюриды (Последователи суфизма мусульманского толка, цель которых уничтоженье христиан)».
Всё это время я находился в большой комнате об одном лишь малом окне без стекол и выходящем на глубокую пропасть, моим стражником была жена горца, которому принадлежал этот дом, и которому меня поручили.
С первой минуты поняв всю опасность моего положения, я не упустил из виду приобрести и со своей стороны друзей, и первым из них должна была быть эта женщина. Так как время ужина приближалось, то я ей помогал в приготовлении оного, поправляя огонь, запекая лепёшки и подобными мелочными услугами; само собой разумеется, всё на манер горский, и в это время сунул в огонь находившийся у меня в кармане карандаш, за который, если бы был найден моими врагами, я без сомнения заплатил бы головой. Воспользовавшись удобной минутой, я всунул в руку этой женщины маленький платок, бывший у меня на шее, заметив, что он ей нравился. Она тот час его взяла и спрятала. Моё опасение скоро сбылось. Несколько горцев вбежали ко мне в комнату и потащили меня на маленькую площадку, окружённую с трёх сторон пропастями, и четвёртой прилегающей к скале. Тут находились мои три спутника с приделанными лицами. Я сейчас понял, что горцы хотели видеть, не станем ли мы разговаривать. Зная весьма хорошо, что неприятели наши за нами следят, я остался верным моей роли, и, не обращая внимания на моих спутников, развалился на земле и стал играть камешками, кладя их в рот и выплёвывая в пропасть; а между тем я рвал в клочки, находившиеся у меня в кармане пол листа бумаги и эти клочки жевал и глотал. Так как я лежал к горцам спиной, они этого заметить не могли. И так сбыл я и этого опасного обличителя, на котором были написаны некоторые мои путевые замечания. Мои опасения были весьма основательны, ибо вскоре потом горцы явились и осмотрели мои карманы, где нашли только несколько раздавленных насекомых, которых я собрал дорогой, находка которых произвела общий хохот, и которых они весьма тщательно положили опять в карман. После этого меня отвели в моё заточение, а товарищей в народное скопище на площади. Там они опять подверглись всякого рода обвинениям, упрёкам, ругани и угрозам, все говорили и кричали вдруг, так что нельзя было понять, что они хотели. Возвращаясь в мою комнату, я в тёмной прихожей успел высыпать из патронов моих русский порох, не для того, что это могло бы служить обличением, ибо горцы весьма часто его сами употребляли, но для того, чтобы избегнуть всякого повода к подозрительным толкам»...
Продолжение следует…