Мы решили: бабушка переезжает к тебе. Квартира — Артуру, ты справишься, — услышала я вместо «спасибо» за все годы прислуги.
— Садись, не стой, — мать отвернулась, даже не обняла.
Виктория замерла на пороге квартиры, где провела двадцать лет. Девять лет её сюда не звали. Ни на праздники, ни просто так. Звонили раз в полгода — похвастаться Артуром. А сегодня: «Приезжай срочно, поговорить надо». И вот она здесь, в прихожей, где когда-то висела её школьная форма. Теперь на крючке чужое пальто.
Бабушка Александра Ивановна сидела на диване, сгорбленная, с платком на плечах. Раньше она была крупной женщиной, командовала всей семьёй. Сейчас — скорлупа. Людмила Петровна суетилась возле стола, наливала чай в стаканы с подстаканниками — советские, с гербами. Артур развалился в кресле, пальцы скользили по экрану телефона. Поправился — щёки обвисли, живот навис на ремень.
— Замуж так и не вышла? — бабушка покачала головой, будто Виктория провинилась.
— Встречаюсь с человеком.
— Ну и ладно, а то уже тридцать три, засидишься, — мать отхлебнула чай, резко поставила стакан. — Артур женится.
Виктория посмотрела на брата. Тот не поднял головы. Экран телефона отражался в его зрачках — серых, как у отца.
— Поздравляю.
— Бабушка отдаёт им свою двушку и гараж, — мать говорила так, будто читала список покупок. — Молодым с чего-то начинать надо.
Виктория медленно опустила стакан на стол. Фарфор звякнул о блюдце. Она уже знала, что будет дальше. Всегда знала. Семь лет — и та же схема: всё лучшее Артуру, остатки ей. Даже сейчас, когда она живёт отдельно, работает и платит ипотеку, они снова пытаются её использовать.
— Мы решили: бабушка переезжает к тебе. Квартира — Артуру, ты справишься, — мать смотрела в сторону. В окно. На серое небо.
Воспоминания нахлынули сами, без спроса.
Виктории было семь, когда родился Артур. Голубое одеяло из роддома, бабушкин вскрик: «Мальчик! Наконец-то мужчина в доме!» Отец ушёл через год — собрал сумку и испарился. С тех пор всё крутилось вокруг Артура. Ему — новые игрушки, отдельная комната. Ей — раскладушка в зале и чужие куртки с рынка. Мать говорила: «Ты девочка, потерпишь». Бабушка добавляла: «Артур — продолжатель рода, ему нужен простор».
В тринадцать мать вручила ей фартук:
— Теперь ты за ужин отвечаешь, мне некогда.
Виктория научилась варить, жарить, гладить. Артур сидел за компьютером. Она убирала за ним постель, мыла его тарелки, стирала носки. Если возмущалась, получала холодное:
— Мужчина не должен опускаться до этого, ты что?
В шестнадцать попросила денег на репетитора по русскому. Мать посмотрела, будто та предложила лететь на Марс:
— Зачем тебе институт? Замуж выйдешь. Артуру на курсы английского нужны деньги, он будущий специалист.
Внутри что-то переломилось тогда. Не сразу, но трещина пошла.
В двадцать Виктория поступила на вечернее отделение техникума, днём устроилась продавцом в небольшой продуктовый. Спала по четыре часа, но деньги откладывала — каждая купюра была ступенькой к свободе. Через четыре года набрала на первый взнос, оформила ипотеку на студию. Двадцать квадратов на окраине, пятый этаж без лифта. Когда сообщила, что съезжает, бабушка всплеснула руками:
— С ума сошла! Кто за Артуром смотреть будет?
— Он взрослый, пусть сам за собой смотрит.
— Неблагодарная! Мы тебя вырастили, а ты вот как!
Виктория закрыла чемодан и вышла. Дверь хлопнула за спиной — как выстрел. Она не оглянулась.
Девять лет тишины. Родные звонили редко — хвастались, что Артур закончил очередные курсы. То дизайна, то программирования, то ландшафтного дизайна. Работы у него не было, жил на пенсии матери и бабушки. Виктория слушала и не предлагала помощи. Она научилась не ждать. Ни звонка, ни извинений, ни простого «как ты».
И вот теперь этот чай в стаканах с подстаканниками.
— Погоди, — Виктория смотрела на мать, потом на бабушку. — Артур получает квартиру в подарок, а я беру бабушку к себе?
— Ну а что такого? — мать пожала плечами. — Ты одна, места хватит. Молодым просторное жильё нужно, дети пойдут.
— У меня двадцать квадратов, там одна комната.
— Ничего, втиснетесь, — бабушка кивнула. — Диванчик поставишь, и всё.
— Почему Артур не может взять бабушку в квартиру, которую ему дарят? Там две комнаты.
Мать вскинулась, лицо покраснело. Артур наконец поднял глаза на секунду, но тут же уткнулся обратно в телефон.
— Ты что несёшь?! Молодая жена с чужой старухой жить будет?! Ей своё гнездо строить надо!
— Для невесты бабушка чужая, а для меня родная, значит? — Виктория медленно встала. — Интересно. Своё гнездо — это квартира, которую бабушка всю жизнь копила? И которую вы просто так отдаёте Артуру?
— Ты обязана! — мать шагнула вперёд, ткнула пальцем. — Мы тебя растили, кормили. Твоя очередь отдавать долги.
— Долги? — Виктория усмехнулась. — Я с тринадцати на вас горбатилась. Готовила, стирала, убирала за Артуром, пока он в игрушки рубился. На образование мне ни копейки не дали. Я сама квартиру купила. А теперь вы хотите, чтобы я освободила место для его королевской задницы?
— Как ты смеешь! — бабушка попыталась встать, осела обратно на диван. Платком сбилась на бок.
Артур даже не поднял глаз. Только хмыкнул что-то неразборчивое.
— А он вообще в курсе, что тут решают, или ему всё равно?
— Не трогай Артура, — мать шагнула между ними, заслоняя сына. — Он устал, свадьбу планирует. У них там меню, ресторан, фотограф.
— Понятно, — Виктория взяла сумку, повесила на плечо. — Слушайте внимательно. Бабушку я не возьму. Квартиру Артур пусть забирает, я не претендую. Но пусть его невеста бабушке спасибо скажет за избавление от ипотеки и сама за ней ухаживает. Или Артур пусть смотрит. Я эту дверь девять лет назад закрыла. Открывать не собираюсь.
— Ты пожалеешь, — мать зашипела, голос стал тонким и визгливым. — Вычеркнем тебя. Ни копейки после нас не получишь.
— Мне от вас ничего не надо, — Виктория шагнула к выходу. — Живите как хотите. Только без меня.
— Стой! Неблагодарная! — вскрикнула бабушка. Голос сорвался на кашель.
Виктория обернулась на пороге. Посмотрела на сгорбленную бабушку, которая когда-то водила её в парк и покупала мороженое. На мать с застывшей яростью на лице — ту самую женщину, которая в детстве прижимала её к себе и говорила: «Ты моя умница». На Артура в телефоне, который даже не попрощался.
— Вы меня не растили. Вы меня использовали. Разница чувствуется?
Дверь закрылась тихо. Без хлопка, без удара — просто щёлкнул замок.
Виктория спустилась по лестнице. Подъезд пах старой краской и кошками. На втором этаже соседка выносила мусор, посмотрела с любопытством, но ничего не спросила. Выходная дверь, свежий воздух.
На улице вечерело, фонари зажигались один за другим. Внутри было странное облегчение — будто сбросила мешок, который тащила двадцать лет. И одновременно пустота. Она села на лавочку у подъезда, достала сигарету — хотя бросила два года назад. Затянулась. Руки дрожали.
Домой ехала на автобусе. Смотрела в окно на огни витрин, на людей с пакетами, на пары, держащиеся за руки. Думала: у них есть семьи? Настоящие? Или все так же делают вид?
В своей студии она первым делом вымыла руки, заварила ромашковый чай. Села на диван, включила телевизор для фона. Не смотрела. Просто сидела и смотрела на стену. Потом заплакала. Тихо, без всхлипов. Слёзы текли сами, и она не вытирала их.
Через неделю начались звонки. Сначала мать — Виктория сбросила. Потом бабушка — сбросила. Потом с незнакомых номеров. Кто-то молчал в трубку, кто-то дышал. Виктория блокировала каждый номер. На работе коллега спросила: «Ты какая-то бледная». Ответила: «Не выспалась».
В пятницу вечером в почтовом ящике она нашла конверт. Бумажный, без обратного адреса, но она узнала почерк. Угловатый, с нажимом, буквы прыгают вверх-вниз — материнский. Виктория долго держала конверт, вертела в руках. Пахло дешёвыми духами и табаком.
Она села на корточки прямо в прихожей, прислонившись спиной к двери, и вскрыла конверт ножницами. Внутри — сложенный вчетверо тетрадный лист. Крупные строчки, без полей.
«Бабушка в больнице. Упала в ванной, сломала шейку бедра. Врачи говорят, нужен уход. Артур с невестой уехали в Сочи — свадьбу перенесли на осень, они уже все оплатили. Я одна, у меня смены. Если ты не приедешь и не заберёшь её к себе, она умрёт в этой палате. И это будет на твоей совести. Ты всегда была эгоисткой».
Виктория перечитала три раза. Сначала захотелось порвать письмо. Потом — позвонить и крикнуть: «Я эгоистка? Это вы меня сделали такой!» Но телефон лежал на полке, тёмный и молчаливый.
Она закрыла глаза. Представила бабушку в больничной палате — одну, без родных. Артур в Сочи. Мать на сменах. И она, Виктория, единственная, кто может приехать. Не потому что должна. А потому что если не приедет — потом не простит себе. Не их. Себя.
Только не как прислуга. На своих условиях.
Она взяла телефон, набрала номер юриста, который помогал с ипотекой. Трубку не подняли. Виктория оставила сообщение: «Здравствуйте, Галина Сергеевна. У меня вопрос по алиментам на пожилую родственницу. Перезвоните».
Потом набрала номер матери. Трубку сняли после первого гудка.
— Я прочитала письмо, — сказала Виктория ровным голосом. — Завтра приеду в больницу. Но не забирать бабушку к себе. А разбираться, кто и сколько должен платить за её лечение и уход. И Артур в том числе.
— Ты… ты что задумала? — голос матери дрожал. — Не смей! Мы сами!
— Сами вы не справляетесь, раз пишете мне. Всё, завтра в десять утра. И передай Артуру — если он не появится, я подам заявление в суд. Пусть даже из Сочи возвращается.
Виктория нажала отбой. Смотрела на тёмный экран, потом на письмо в руке. Ночь за окном сгущалась, и где-то в районе больницы на другом конце города горел тусклый свет в палате травматологии. Она не знала этого наверняка, но чувствовала.
И решила: завтра она скажет им всем то, что молчала двадцать лет. Не в лицо — фактами. Без крика. Без слёз. Просто констатацией: вы меня использовали. Больше не будет.
Вторая глава
Ночь прошла в ворочании с боку на бок. Виктория заснула только под утро, когда за окном начало сереть. Приснился странный сон: она маленькая, бабушка ведёт её за руку в зоопарк, а потом бабушка превращается в мать, а мать говорит: «Ты никому не нужна». Проснулась от будильника в половине седьмого.
Умылась холодной водой, выпила кофе без сахара. Оделась просто: джинсы, свитер, кроссовки. Никакого макияжа. Не для них.
Юрист перезвонила в восемь утра. Галина Сергеевна говорила сухо, по делу.
— Ситуация стандартная, но неприятная. Сломанная шейка бедра у пожилого человека — это операция и долгая реабилитация. Если родственники отказываются от ухода, можно требовать алименты через суд. Но вы, как внучка, не обязаны содержать бабушку, если есть её дети и внуки по другой линии.
— У неё есть дочь, моя мать, и внук, мой брат. Оба совершеннолетние, оба не инвалиды.
— Вот и отлично. Собирайте документы. Я подготовлю иск.
Виктория записала список: паспорта, справки о доходах, выписки из больницы, документы на квартиру. Всё это нужно добыть сегодня.
В больницу она приехала к половине десятого. Городская травматология встретила запахом хлорки и очередей в регистратуру. На первом этаже горела тусклая лампа, стёкла в окнах были заклеены крест-накрест бумажными полосками.
На посту медсестра подняла глаза:
— Вы к кому?
— Александра Ивановна, поступила три дня назад, перелом шейки бедра.
— Четвёртая палата, на второй этаж. Только тихо, у нас обход через час.
Виктория поднялась по лестнице. Коридор пах лекарствами и ещё чем-то сладким, приторным — возможно, дешёвыми леденцами, которыми медсёстры угощают тяжелых больных.
Палата оказалась общей на четверых. У окна лежала худенькая старушка с седыми косичками, напротив — пожилой мужчина с гипсом на ноге, стонал во сне. У двери — ещё одна женщина, лет семидесяти, смотрела телевизор без звука.
Бабушка лежала у дальней стены. Сгорбленная, бледная, с платком на плечах — тем самым, который она носила дома. Рядом на тумбочке стояла кружка с остывшим чаем и надкусанное печенье.
Виктория подошла тихо. Бабушка не спала — смотрела в потолок.
— Привет, бабуль.
Александра Ивановна медленно повернула голову. Глаза сначала не узнали, потом наполнились чем-то — то ли слезами, то ли испугом.
— Вика? Ты приехала?
— Приехала.
— А я думала, ты не придёшь. Мать сказала, что ты отказалась.
— Отказалась забирать тебя к себе насовсем. Но приехать и помочь разобраться — это другое.
Бабушка заплакала тихо, без звука. Слезы катились по морщинистым щекам, падали на подушку.
— Я тут одна. Людка прибегает на час после смены, покормит и убегает. Артур… Артур звонил один раз. Сказал, что у них свадьба на носу, что невеста не разрешает ему отлучаться. И что я должна жить с тем, кто меня не бросит.
— То есть он просто слился? Получил квартиру и исчез?
— Невестка не хочет меня знать. Говорит, старая я, воняю, — бабушка всхлипнула. — А квартиру они уже оформили. Я подписала договор дарения, когда они приезжали. За неделю до того, как я упала.
Виктория сжала челюсть. Так вот почему они так торопились с переездом. Бабушка подписала бумаги, стала ненужной, и тут же — падение. Совпадение? Или бабушка упала от переживаний, когда поняла, что её выгоняют?
— Ты сама хотела отдать квартиру? — спросила Виктория прямо.
Бабушка молчала долго. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Людка сказала: если не отдам, они с Артуром уедут в другой город и оставят меня одну. Я испугалась.
— И отдала.
— И отдала.
Виктория села на стул у кровати. Прямая спина, сложенные на коленях руки. Она не взяла бабушку за руку — не потому, что злилась, а потому что не могла заставить себя прикоснуться к человеку, который тридцать лет выбирал Артура.
— Бабуль, слушай меня внимательно. Я не буду тебя судить. Ты поступила так, как считала нужным. Но теперь у тебя есть только то, что осталось — пенсия и больничная койка. Мать и Артур должны платить за твой уход. По закону.
— Как это — платить?
— Алименты. Ты — нетрудоспособный родственник. У тебя есть дочь и внук. Они обязаны тебя содержать. Я уже разговаривала с юристом.
Бабушка приподнялась на локте, зашипела от боли в бедре.
— Ты что, на них в суд подашь?
— Если придётся — да.
— Вика, нельзя! Это же семья!
— Какая семья, бабуль? — Виктория повысила голос, но тут же осеклась, посмотрела на соседок по палате. Понизила голос до шёпота. — Какая семья? Они тебя бросили в больнице. Артур в Сочи, мать прибегает на час. Я — единственная, кто пришёл. И ты говоришь про семью?
Бабушка заплакала снова, но уже тише, будто сдаваясь.
— А что я скажу людям? Что моя внучка подала на дочь в суд?
— Скажешь правду. Что твоя дочь и внук тебя бросили, а внучка, которую вы использовали двадцать лет, единственная, кто не отвернулся.
В палате стало тихо. Даже мужчина с гипсом перестал стонать.
Виктория достала телефон, открыла заметки.
— Сейчас я запишу, что нужно сделать. Первое: поговорить с лечащим врачом, узнать прогнозы и сколько стоит сиделка. Второе: собрать документы. Третье: написать матери и Артуру официальное предложение о добровольной оплате. Если откажутся — суд.
— А если заплатят?
— Тогда вопросов нет. Пусть платят и приходят к тебе каждый день. А ты будешь жить там, где захочешь. Хочешь ко мне? Места мало, но на первое время — диван-кровать есть. Но только если ты согласишься на мои правила.
— Какие правила?
— Ты — не главная. Я не прислуга. Ты не будешь меня критиковать, жаловаться на мою студию и рассказывать, каким замечательным был Артур в детстве. Договорились?
Бабушка долго смотрела на неё. Взгляд был тяжёлым, изучающим — будто она видела Викторию впервые.
— Ты очень изменилась, — сказала наконец.
— Не изменилась. Просто перестала терпеть.
В дверях палаты показалась медсестра с тонометром.
— Посетителям пора выходить, у нас процедуры.
Виктория встала, поправила бабушкино одеяло.
— Я завтра приду. С юристом или одна — пока не знаю. Ты подумай над моими словами.
— Погоди, Вика, — бабушка схватила её за рукав. — А мать твоя знает, что ты тут?
— Звонила ей вчера. Сказала, что приеду разбираться. Она не обрадовалась.
— Не обрадовалась? Она в бешенстве! Мне вчера звонила, кричала, что ты хочешь всех по судам растащить.
— Пусть кричит. От крика ничего не меняется.
Виктория вышла из палаты. В коридоре её ждала та самая медсестра — молодая женщина лет тридцати, с усталыми глазами.
— Вы родственница Александры Ивановны?
— Внучка.
— Вы единственная, кто пришёл за три дня. Остальные даже не звонили сегодня. Только дочь иногда прибегает на пятнадцать минут, суёт старушке печенье и убегает.
— Я знаю.
— Она очень переживает. Говорит, что её бросили. Что квартиру отдала, а теперь никто не нужна.
Виктория остановилась у лестницы.
— Квартиру она отдала добровольно. Под давлением, но добровольно. А теперь пусть те, кто получил подарок, платят за её уход. Это справедливо.
Медсестра пожала плечами, будто хотела сказать что-то ещё, но передумала.
На выходе из больницы Виктория набрала номер матери. Та не брала трубку. Тогда она написала сообщение: «Я была у бабушки. Она согласна на алименты. У тебя есть три дня, чтобы предложить свой вариант оплаты сиделки. Если нет — заявление в суд».
Ответ пришёл через минуту. Короткий, без знаков препинания: «Ты чудовище».
Виктория убрала телефон в карман. Села в автобус, поехала домой. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. Но она не плакала. Внутри была пустота, но не боль. Пустота, которую можно заполнить чем-то новым. Например, справедливостью.
Вечером позвонила Галина Сергеевна.
— Документы начали собирать?
— Частично. Завтра поеду в паспортный стол за выписками.
— Хорошо. Я подготовила исковое заявление. Осталось только вписать данные. Скажите, вы готовы к тому, что отношения с матерью и братом окончательно рухнут?
Виктория усмехнулась. Вспомнила мать, которая даже не обняла её на пороге. Артура, который не поднял головы от телефона. Бабушку, которая плакала, но так и не сказала «прости».
— Они рухнули девять лет назад, Галина Сергеевна. Просто я не хотела этого замечать. А теперь — всё. Теперь я вижу.
— Тогда завтра в десять утра я приеду в больницу. Вместе поговорим с бабушкой. Ей нужно будет подписать доверенность.
— Хорошо.
Виктория положила трубку, выключила свет и легла на диван. Смотрела в потолок. Думала о том, что завтра начнётся самое сложное. Не суд. А разговор с матерью. Лицом к лицу. Без свидетелей. И ей придётся сказать то, что она молчала двадцать лет.
Но сегодня она просто закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
Третья глава
Утро началось с дождя. Виктория проснулась от того, что капли барабанили по карнизу за окном. Студия на пятом этаже без лифта всегда казалась холоднее, когда на улице сыро. Она натянула старый халат, сварила кофе. На столе осталось вчерашнее письмо от матери — она не выбросила его, но и перечитывать не стала.
В половине девятого позвонила Галина Сергеевна.
— Я выезжаю. Встретимся у входа в больницу. Возьмите с собой паспорт и все документы, что уже есть.
— У меня только паспорт и выписка из Росреестра на мою квартиру. Остальное у матери.
— Ничего. Начнём с того, что есть. Главное — поговорить с бабушкой и получить её согласие.
Виктория оделась теплее, накинула куртку. Перед выходом задержалась у зеркала в прихожей. Посмотрела на себя — тридцать три, под глазами синяки от недосыпа, но взгляд твёрдый. Она не та девочка, которая боялась сказать лишнее.
В больнице их пропустили без очереди — Галина Сергеевна показала удостоверение. На втором этаже у палаты бабушки уже стояла медсестра, вчерашняя.
— Ваша мать здесь, — сказала она тихо. — Пришла с утра, кричит на Александру Ивановну. Мы не знаем, что делать.
Виктория переглянулась с юристом. Та кивнула.
— Заходите. Я рядом.
В палате было душно. Бабушка лежала с закрытыми глазами, но по её лицу было видно — не спит. Губы сжаты в ниточку, пальцы перебирают край простыни. Людмила Петровна стояла у окна, скрестив руки на груди. Увидела дочь — лицо исказилось.
— Ты привела с собой какую-то бабу? Это что, твой юрист?
— Да, — Виктория вошла спокойно. — Это Галина Сергеевна. Мы пришли поговорить с бабушкой о её правах.
— Каких ещё правах? Она старая, больная. Ничего она не понимает.
Галина Сергеевна шагнула вперёд.
— Здравствуйте. Я не буду вам мешать, но прошу присутствовать при разговоре. Это в ваших интересах.
— В моих интересах, чтобы эта выскочка убралась отсюда и не лезла в наши дела!
Бабушка открыла глаза.
— Хватит, Людка. Хватит орать.
Людмила Петровна замолчала. Похоже, такого она не ожидала.
— Хватит? Ты на чьей стороне, мать?
— Я на своей стороне, — бабушка говорила медленно, с паузами, будто каждое слово давалось с трудом. — Вчера Вика пришла. Первая за три дня. А ты прибегаешь на десять минут и бежишь. Артур вообще не приехал.
— У Артура свадьба!
— Плевать мне на его свадьбу. Он получил мою квартиру, а меня бросил.
Людмила Петровна побледнела. Повернулась к Виктории.
— Это ты её настроила. Ты, с твоими судами и алиментами.
— Я просто объяснила бабушке её права, — ответила Виктория. — Если ты считаешь, что права её не нужны, предложи свой план. Как ты будешь за ней ухаживать? Как будешь оплачивать сиделку? Или, может, Артур переедет к ней и будет помогать?
Мать молчала. Только губы дрожали.
Галина Сергеевна села на стул у бабушкиной койки, достала из портфеля папку.
— Александра Ивановна, вы меня слышите?
— Слышу.
— Я представляю интересы вашей внучки, но в данном случае — и ваши тоже. У вас есть право на содержание со стороны совершеннолетних детей и внуков. Мы можем подать заявление в суд. Но для этого нужно ваше письменное согласие.
— Какое согласие? — вмешалась мать. — Она ничего подписывать не будет!
— Людка, отойди, — бабушка повернула голову к юристу. — Что я должна сделать?
— Просто сказать «да» и поставить подпись под доверенностью. Дальше Виктория будет действовать от вашего имени, если вы ей доверяете.
Бабушка посмотрела на внучку. Долго, пристально. В этом взгляде было всё — и старая обида, и невысказанная благодарность, и, кажется, первый раз в жизни — уважение.
— Доверяю. Давай бумаги.
Людмила Петровна рванула к кровати, но Виктория заслонила её плечом.
— Не трогай бабушку.
— Ты не имеешь права! Я её дочь!
— А я — её внучка, и у меня есть право на судебную защиту. Галина Сергеевна, оформляйте.
Юрист протянула бабушке ручку. Та взяла, подписала два листа — мелко, неразборчиво, но разборчиво для суда.
— Готово, — сказала Галина Сергеевна. — Теперь у нас есть законное основание.
Мать выскочила в коридор, хлопнув дверью. Через минуту оттуда донёсся её голос — она кому-то звонила, кричала, что Виктория «отжала старуху».
Бабушка откинулась на подушку, закрыла глаза.
— Устала я, Вика. Страшно устала.
— Отдыхай. Мы всё сделаем.
— Ты только скажи… Это правильно? Что я делаю?
Виктория наклонилась, поправила подушку.
— Это справедливо, бабуль. Справедливо — это не всегда правильно для всех. Но для тебя — правильно.
Галина Сергеевна собрала документы.
— В течение недели я подготовлю иск. Виктория, вам нужно будет собрать справки о доходах матери и брата. Без этого суд не примет заявление.
— У брата нет дохода. Он безработный.
— Тогда минимальная сумма. Суд установит размер алиментов, исходя из прожиточного минимума в регионе. Денег хватит на сиделку несколько раз в неделю.
— А если они не будут платить?
— Тогда судебные приставы. Арест счетов, имущества. У брата есть квартира?
— Только что получил в дар.
— Прекрасно. На неё можно обратить взыскание, если долг накопится.
Виктория кивнула. Ей не хотелось доводить до крайности, но выбора не оставалось.
В дверях показалась медсестра.
— Ваша мать ушла. Сказала, что больше не придёт.
Бабушка вздохнула, но ничего не ответила.
Виктория посидела ещё полчаса, помогла бабушке поесть — жидкую кашу из столовой, которую та почти не глотала. Потом попрощалась, пообещала прийти завтра.
На выходе из больницы Галина Сергеевна задержалась.
— Ещё один момент. Вам нужно подготовиться к тому, что мать и брат начнут угрожать. Могут испортить репутацию на работе, позвонить начальству. Такие случаи бывают.
— Пусть звонят. Начальник знает, как они ко мне относились.
— Всё равно. Будьте осторожны.
Они разошлись у автобусной остановки. Виктория поехала домой, но не напрямую — сделала крюк, зашла в МФЦ за справками. Очередь была большая, она просидела два часа, но получила выписку о составе семьи матери — та всё ещё была прописана в той самой квартире, где выросла Виктория. И Артур был прописан там же.
Значит, их официальные доходы и имущество можно отследить.
Вечером пришло сообщение от незнакомого номера. Виктория открыла — текст был коротким: «Вика, это Артур. Ты перешла все границы. Если не отзовёшь иск, я расскажу твоему молодому человеку, какая ты на самом деле. У меня есть что рассказать».
Она прочитала три раза. Потом набрала ответ: «У меня нет молодого человека. Я тебе ничего не рассказывала, потому что мы не общаемся девять лет. Шантаж — уголовное преступление. Статья 163 УК РФ. Иск добавлю».
Через минуту пришло: «Ты психопатка».
Виктория заблокировала номер.
На следующий день она поехала к матери домой. Не для разговора — для того, чтобы собрать документы. Квартира на первом этаже хрущёвки, знакомая дверь с облупившейся краской. Позвонила. Долго никто не открывал, потом щёлкнул замок.
Мать стояла в халате, непричёсанная. За её спиной в коридоре было темно.
— Чего пришла?
— За документами. Справки о твоих доходах и Артура.
— Нет у меня никаких справок.
— Тогда суд запросит сам. Но это дольше. Если дашь сейчас, может, удастся договориться без заседаний.
Людмила Петровна отошла от двери, впустила. Квартира пахла кислой капустой и старыми вещами. На кухне Артур сидел за тем же столом, где в прошлый раз пили чай. Телефона в руках не было — он просто смотрел в стену.
— Пришла нашу жизнь рушить? — спросил, не оборачиваясь.
— Пришла забирать то, что вам всё равно не нужно. Справки о доходах. У тебя их нет, потому что ты не работаешь. У матери — есть.
— Работаю я, — мать села на табуретку. — Уборщицей. Двадцать пять тысяч. Вот и все доходы.
— Напиши справку от руки с места работы. Или дай контакты бухгалтера.
— Не дам.
Виктория вздохнула. Достала телефон, включила диктофон.
— Ты не против, если я запишу наш разговор?
Мать побледнела.
— Ты что, ментов вызвала?
— Нет. Просто фиксирую. На случай, если ты потом скажешь, что я ничего не просила.
Артур резко встал, опрокинул стул.
— Убирайся из нашего дома!
— Это не ваш дом. Это квартира, где вы живёте по договору социального найма. Бабушкина квартира, которую вы подарили Артуру, находится в другом месте. И если вы не заплатите алименты, приставы придут именно туда.
Артур замер. Похоже, он об этом не думал.
— Ты не посмеешь.
— Уже подала заявление. Ждите повестки.
Виктория развернулась и вышла. В подъезде у неё дрожали колени, но она не обернулась.
Через три дня пришло письмо из суда — предварительное заседание назначено на следующий понедельник. Виктория позвонила Галине Сергеевне, та подтвердила: все документы готовы, бабушка дала показания в письменном виде.
В воскресенье вечером Виктория сидела в своей студии, пила чай с ромашкой. Завтрашний день пугал её меньше, чем она ожидала. Внутри была не паника, а холодная решимость.
Позвонила бабушка из больницы — медсестра дала ей свой телефон.
— Вика, ты завтра идёшь?
— Иду.
— Боишься?
— Немного.
— Я тоже боюсь. Но мы с тобой. Я там подписала всё, что нужно. Пусть решают, как хотят.
— Спасибо, бабуль.
— Это тебе спасибо. Что не бросила.
Они попрощались. Виктория выключила свет и легла. Завтра начиналась новая жизнь. Та, в которой она больше не прислуга.
Четвертая глава
Понедельник начался с тумана. Виктория вышла из дома в половине восьмого, хотя заседание было назначено на десять. Не хотелось опаздывать. И не хотелось сидеть дома, перебирая в голове возможные варианты.
Она приехала в суд за час. Серое здание на окраине города, металлоискатель на входе, усталые охранники. Паспорт проверили дважды. Галина Сергеевна ждала её у кабинета на втором этаже.
— Волнуетесь? — спросила юрист.
— Спокойнее, чем ожидала.
— Это хорошо. Судья опытная, такие дела рассматривает часто. Главное — не перебивать, говорить по фактам. И не поддаваться на провокации.
— Мать будет провоцировать?
— Обязательно.
В коридоре показалась Людмила Петровна. Она пришла одна, без Артура. Надела чёрную юбку и белую блузку — похоже, старалась выглядеть прилично. Но лицо было красным, и руки тряслись.
— А где сын? — спросила Виктория.
— Не твоё дело. Он занят.
— Суд занят тоже. Без ответчика процесс не начнётся.
Мать промолчала. Села на скамейку у стены, достала платок, начала тереть глаза. Играла в обиженную старушку, хотя ей было всего пятьдесят пять.
В десять ноль пять пришёл Артур. В джинсах и растянутой футболке, небритый. Виктория заметила, что от него пахнет перегаром — слабо, но отчётливо. Он не поздоровался, просто сел рядом с матерью и уставился в пол.
Галина Сергеевна шепнула:
— Неважно выглядит. Судья это заметит.
В кабинет их пригласили ровно в десять пятнадцать. Судья — женщина лет сорока, с усталым лицом и острым взглядом — сидела за столом, листала бумаги.
— Проходите, садитесь. Дело о взыскании алиментов на содержание нетрудоспособного родителя и бабушки. Истец — Виктория Сергеевна от имени Александры Ивановны. Ответчики — Людмила Петровна и Артур Сергеевич.
Секретарь проверила личности. Виктория села слева от Галины Сергеевны. Мать и Артур — напротив, через стол.
— Суть иска изложена в заявлении, — начала судья. — Александра Ивановна, семидесяти восьми лет, находится в больнице с переломом шейки бедра. Требует постоянного ухода. Согласно статье 87 Семейного кодекса, трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать своих нетрудоспособных родителей. Внуки — при отсутствии родителей или их нетрудоспособности. В данном случае дочь и внук здоровы и могут работать. Что скажете?
Мать вскочила:
— Да я работаю! Уборщицей! У меня зарплата двадцать пять тысяч, я сама еле свожу концы с концами!
— Ваша мать получает пенсию четырнадцать тысяч, — судья посмотрела в бумаги. — Расходы на сиделку — от тридцати тысяч в месяц. Разницу должны покрывать дети.
— А она? — мать ткнула пальцем в Викторию. — Она тоже внучка. Почему не платит?
— Потому что внучка не проживала с бабушкой последние девять лет и не находилась на её иждивении, — спокойно ответила Галина Сергеевна. — Кроме того, Виктория имеет собственную ипотеку и доход, который не превышает прожиточный минимум более чем в два раза. Суд может освободить её от обязательств.
Судья кивнула.
— Это так. Виктория Сергеевна не является ответчиком по данному делу. Она представляет интересы бабушки на основании доверенности. Вопросы к ней есть?
Артур поднял голову.
— А чего она вообще лезет? Бабушка сама может решать.
— Бабушка подписала доверенность добровольно, в присутствии юриста и медицинского персонала, — ответила судья. — Вот акт из больницы. Если сомневаетесь, можете заказать почерковедческую экспертизу.
Артур замолчал.
— Теперь по существу, — судья надела очки. — Людмила Петровна, ваш среднемесячный доход подтверждён справкой. Артур Сергеевич, у вас справки нет. Почему?
— Я безработный.
— На бирже труда состоите?
— Состою.
— Пособие получаете?
— Шесть тысяч.
— Этого недостаточно даже для прожиточного минимума. Суд может назначить алименты в твёрдой денежной сумме, исходя из средней заработной платы по региону. Вы согласны?
Артур покраснел.
— А если я не согласен?
— Тогда суд примет решение без вашего согласия.
Мать снова вскочила:
— Это несправедливо! Мы сами живём бедно, а она хочет нас ограбить!
— Ваша мать отдала вам квартиру, — судья посмотрела поверх очков. — Договор дарения зарегистрирован месяц назад. Это имущество стоимостью около трёх миллионов рублей. Суд может учесть это обстоятельство.
В кабинете повисла тишина. Виктория заметила, как Артур побледнел. Он явно не думал, что судья заговорит о квартире.
— Я не буду сейчас выносить решение, — сказала судья. — Назначаю следующее заседание через две недели. За это время ответчики могут предоставить дополнительные документы: справки о здоровье, подтверждение тяжёлого материального положения, если оно есть. Также могут заключить мировое соглашение с истицей.
— Никакого мирового, — буркнул Артур.
— Тогда ждём решения суда. Свободны.
Виктория вышла в коридор первой. Галина Сергеевна задержалась, перекинулась парой слов с секретарём.
Мать догнала Викторию у лестницы.
— Ты довольна? — прошипела она.
— Нет. Я не буду довольна, пока бабушка не получит уход, который ей положен.
— Ты нас разоришь.
— Вы сами себя разорили, когда забрали квартиру и бросили старуху.
Артур подошёл сзади, дыхнул перегаром.
— Смотри, Вика. Если я останусь без квартиры из-за тебя, я найду способ отомстить.
Виктория посмотрела ему в глаза. Спокойно, без страха.
— Угрозы запишу. Передам судебным приставам и в полицию. У нас в стране за угрозы тоже статья есть.
Артур отвернулся. Мать схватила его за руку и потащила к выходу.
Галина Сергеевна вышла из кабинета, покачала головой.
— Они попытаются затянуть процесс. Будут приносить справки о болезнях, о долгах. Но шансов мало. Квартира у них есть, доход пусть минимальный, но есть. Суд назначит алименты.
— А если они не заплатят?
— Приставы. Арест счетов, удержание из зарплаты. У брата — с пособия по безработице. Но если он официально нигде не работает, приставы могут описать имущество в квартире.
Виктория кивнула.
— Сколько времени это займёт?
— Месяца три-четыре. Но бабушка не останется без помощи. Пока идёт процесс, я подам заявление о временных мерах — чтобы они платили уже сейчас.
— Спасибо, Галина Сергеевна.
— Не благодарите. Это моя работа.
Виктория вышла из суда. Туман рассеялся, выглянуло солнце. Она села в автобус и поехала в больницу.
Бабушка встретила её вопросом:
— Ну что?
— Назначили следующее заседание через две недели. Мать и Артур против, но суд на нашей стороне.
— А Людка что сказала?
— Что мы её разоряем.
Бабушка усмехнулась — впервые за много дней.
— Разоряем. А кто её кормил тридцать лет? Я. Кто квартиру отдал? Я. А теперь я — обуза.
— Не обуза, бабуль. Ты — человек, который имеет право на помощь.
Бабушка замолчала, повернулась к стене.
— Знаешь, Вика, я всё думаю. Если бы ты не пришла тогда, в тот день, когда они тебя позвали… если бы ты не сказала «нет»… что бы со мной было?
— Не знаю. Наверное, мать сдала бы тебя в дом престарелых.
— Или оставила бы в больнице умирать, — бабушка говорила тихо, будто сама с собой. — А Артур даже не пришёл бы проститься.
Виктория села на край кровати.
— Но я пришла. И не брошу. Даже если они не заплатят ни копейки.
— Ты зря на себя такую ношу берёшь. У тебя своя жизнь.
— Моя жизнь — это я сама. А помогать тебе — мой выбор. Не обязанность.
Бабушка повернулась, посмотрела внучке в глаза.
— Ты на меня не злишься? За все эти годы? За то, что я всегда выбирала Артура?
Виктория долго молчала. Потом сказала честно:
— Злюсь. Но не так сильно, как раньше. Ты тоже была частью этой системы. Тебя научили, что мальчики важнее. Ты просто верила в это всю жизнь.
— И зря верила. Он даже цветов мне никогда не дарил.
— А я дарила. Помнишь, на восьмое марта, когда мне было десять? Я нарвала тюльпанов у подъезда.
— Помню. Ты тогда порезалась о забор.
— Да. И ты меня поругала, что кровь на платье.
Они обе засмеялись — негромко, почти шёпотом, чтобы не мешать соседкам.
Через три дня Виктория получила уведомление из суда: иск принят к производству, назначена судебно-бухгалтерская экспертиза доходов ответчиков. Это означало, что суд запросит данные из Пенсионного фонда, налоговой и банков. Спрятать доходы не получится.
Она позвонила матери. Та не брала трубку. Тогда написала сообщение: «Суд запрашивает твои доходы за три года. Если у тебя есть неофициальные заработки, лучше сообщи добровольно. Иначе штраф».
Ответ пришёл через час: «Отстань от меня».
Виктория не стала отвечать.
В выходные она съездила в больницу с пакетом — купила бабушке свежих яблок, печенья и тёплые носки. Сестра в палате сказала, что Александра Ивановна пошла на поправку, уже пробует вставать с ходунками.
— Хорошие у вас отношения с бабушкой? — спросила медсестра.
— Раньше не очень. Теперь налаживаются.
— Это главное. Пока живы — можно всё исправить.
Виктория задумалась. Можно ли исправить то, что сломано за тридцать лет? Наверное, да. Но не до конца. Как чашку, которую склеили — трещины останутся.
Вечером, сидя на кухне, она достала старое фото. На нём она, маленькая, с бантами, и бабушка — молодая, улыбающаяся. Артура ещё нет. Только они вдвоём. Парк, скамейка, мороженое.
— Тогда ты меня любила, — сказала она фотографии. — Потом разлюбила. А теперь, кажется, снова любишь. Или просто привыкла.
Фотография не ответила. Но Виктория вдруг почувствовала, что обида уходит. Не вся, но её стало меньше. Как будто тяжёлый камень в рюкзаке превратился в гальку.
На следующий день позвонил Артур. С незнакомого номера, но она узнала голос.
— Слушай, — сказал он без приветствия. — Может, договоримся? Ты забираешь бабушку к себе, мы платим тебе пять тысяч в месяц. И без суда.
— Артур, я уже говорила. Бабушка не переедет ко мне насовсем. У меня двадцать метров.
— А куда она денется?
— Не знаю. Но ты получил квартиру — вот пусть она там и живёт. А вы с матерью снимайте ей сиделку или ухаживайте сами.
— Невеста не позволит.
— Тогда продайте квартиру и купите бабушке маленькую студию, а на остальное наймите сиделку.
Артур замялся.
— Это недвижимость. Дарение не отменить.
— Значит, вы будете платить алименты. Другого пути нет.
Он бросил трубку.
Виктория вздохнула. Она понимала, что он никогда не согласится. Но хотя бы попыталась.
За две недели до следующего заседания она получила от Галины Сергеевны копию экспертизы. Суд установил: Людмила Петровна имеет официальный доход 25 000 рублей, неофициальных не обнаружено. Артур — на бирже труда, пособие 6 000. Однако суд может назначить алименты в размере 10 000 рублей с матери и 8 000 с брата, исходя из средней зарплаты по региону и стоимости услуг сиделки.
— Это максимум, — пояснила юрист. — Бабушка сможет оплатить сиделку три раза в неделю. Остальное — сама или вы.
— Я помогу.
— Знаю. Поэтому вы — хороший человек. Хотя они этого не заслуживают.
Виктория не ответила. Она давно перестала ждать, что кто-то оценит её поступки. Она просто делала то, что считала нужным.
В день второго заседания снова шёл дождь. Виктория приехала в суд одна — Галина Сергеевна ждала у кабинета. Мать и Артур сидели на скамейке, мрачные, не разговаривали друг с другом.
— Всё готово, — сказала юрист. — Сегодня вынесут решение.
— Вы уверены?
— Почти.
Вошли в зал. Судья та же, что и в прошлый раз. Просмотрела экспертизу, документы, показания бабушки.
— Учитывая всё изложенное, суд постановляет: взыскивать с Людмилы Петровны алименты на содержание Александры Ивановны в размере 8 000 рублей ежемесячно. С Артура Сергеевича — 7 000 рублей ежемесячно. До восстановления трудоспособности бабушки или изменения обстоятельств.
Мать вскочила:
— Это грабёж!
— Решение может быть обжаловано в течение месяца, — судья подняла глаза. — Но я рекомендую не затягивать. Ваша мать нуждается в помощи сейчас.
Артур сидел белый как мел. Он понял, что теперь каждый месяц будет терять почти полторы своих пособия. Придётся искать работу.
— Кроме того, — добавила судья, — суд обязывает ответчиков возместить расходы на представителя истца в размере 15 000 рублей с каждого.
Мать заплакала в голос. Артур ударил кулаком по столу.
— Да пошли вы все!
— Порядок в зале суда! — секретарь встала. — Если не успокоитесь, будете отвечать за неуважение к суду.
Виктория сидела неподвижно. Она не чувствовала радости. Только усталость.
Процесс закончился через десять минут. Все подписали протокол. Виктория вышла в коридор, Галина Сергеевна следом.
— Поздравляю. Решение хорошее.
— Спасибо. Но мне не с кем его праздновать.
— Отпразднуйте с бабушкой. Она будет рада.
Виктория улыбнулась. Купила по дороге пирожных и поехала в больницу.
Бабушка, узнав новость, заплакала.
— Восемь тысяч с Людки и семь с Артура… Господи, как же так вышло?
— Так вышло, бабуль. Ты их вырастила, они тебя бросили. А теперь будут платить.
— А если не заплатят?
— Придут приставы. Имущество опишут. Квартиру не заберут — она подарена, но всё остальное — телевизоры, технику — да.
Бабушка покачала головой.
— Не хочу я их имущества. Хочу, чтобы они просто приезжали. Проведать.
— Не приедут. Ты же знаешь.
— Знаю. Глупая я была. Всю жизнь ошибалась.
— Не глупая. Нас всех так воспитали. Я первая, кто сказал «нет». Может, и другие скажут когда-нибудь.
Виктория нарезала пирожные, налила чай из больничного термоса. Они сидели и молчали. Но молчание было не тяжёлым, а тёплым. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает.
За окном перестал идти дождь. Выглянуло солнце. Виктория смотрела на мокрые крыши и думала: «Мы выиграли. Но война не закончена. Самое трудное — впереди. Научить их уважать чужие границы. И свои собственные — не терять».
Она допила чай и сказала:
— Бабуль, когда тебя выпишут, поехали ко мне. На месяц. Посмотрим, получится ли у нас жить вместе.
Бабушка удивилась:
— Ты же говорила, что не возьмёшь.
— Говорила. Но я могу передумать. Если ты согласна на мои правила.
— Какие правила?
— Ты не командуешь. Я не прислуга. У каждого своя жизнь.
— А если я буду вредничать?
— Отправлю обратно к матери.
Бабушка засмеялась — впервые за много недель. Смех был хриплым, но настоящим.
— Договорились. Только чай с мятой. Как ты любишь.
— А ты любишь с бергамотом. Помню.
Они снова замолчали. И в этой тишине Виктория почувствовала, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, семью можно построить заново. Не ту, в которой родилась, а ту, которую выберешь сама.
Даже если в ней всего два человека.
Пятая глава
Выписка из больницы назначили на пятницу. Виктория взяла отгул на работе, приехала к девяти утра с большим пакетом — в нём лежали тёплые вещи, новые тапочки на нескользящей подошве и складные ходунки, которые посоветовала медсестра.
Бабушка уже сидела на кровати, одетая в чистое. Волосы расчесаны, платок новый. За неделю в больнице она немного окрепла, хотя вставать без помощи всё ещё боялась.
— Готова, бабуль?
— Боюсь, — честно сказала Александра Ивановна. — Там же пятый этаж. Как я поднимусь?
— Медленно. Я помогу. И соседей попросим, если что.
Заведующая отделением подписала документы, выписной эпикриз и рецепты на лекарства. Сказала, что ходунки — это на первый месяц, потом, возможно, понадобится трость. И что шейка бедра срастается долго, нельзя падать.
— Если будет сильная боль — вызывайте скорую. Если нужна консультация — приходите в поликлинику. И не оставляйте её одну надолго.
Виктория кивнула. Она уже договорилась с начальницей о сменном графике — три дня в офисе, два дня из дома. Не идеально, но хоть что-то.
Такси до дома ехало двадцать минут. Бабушка смотрела в окно, молчала. Только у самого подъезда спросила:
— А Людка знает, что меня выписали?
— Я не звонила.
— И не надо. Пусть сами узнают, если захотят.
Лифта в пятиэтажке не было. Виктория придержала дверь, подставила плечо. Бабушка опиралась на ходунки и на внучку, поднималась медленно, останавливаясь на каждой площадке.
На третьем этаже открылась дверь, выглянула соседка тётя Зина.
— Ой, Александру Ивановну выписали? Здравствуйте, здравствуйте! А мы думали, вы уже к себе домой, в ту квартиру…
— Нет, — коротко сказала Виктория. — Бабушка пока у меня поживёт.
— Пока? — бабушка удивлённо посмотрела.
— Пока. Потом посмотрим.
На пятом этаже Виктория открыла дверь в студию. Двадцать квадратов: коридорчик, совмещённый санузел, кухня в углу комнаты, диван-кровать, стол, шкаф. На окне — герань, которую Виктория поливала раз в неделю.
Бабушка остановилась на пороге.
— И как мы тут поместимся вдвоём?
— Увидишь. Я сплю на диване, ты на раскладушке, которую я купила вчера. Днём раскладушку убираем. И никаких жалоб на тесноту.
— Я не жалуюсь. Я просто спросила.
Виктория помогла бабушке дойти до раскладушки, та осторожно села, огляделась.
— Уютно. Чисто. Не то что у Людки.
— У матери тоже чисто. Просто по-другому.
— Да. По-другому. Там всё для Артура. А здесь — для тебя.
Бабушка замолчала, потом добавила:
— И для меня теперь, наверное.
Первая неделя была сложной. Бабушка плохо спала по ночам — болела нога, и она ворочалась, вздыхала. Виктория просыпалась от каждого шороха, но не жаловалась. Утром варила кашу, нарезала хлеб, ставила чай.
— Ты не обязана меня кормить, — сказала бабушка на третий день. — Я сама могу.
— Покажешь, как сама? Тогда давай.
Бабушка медленно, опираясь на ходунки, доковыляла до кухонного уголка. Налила чайник, включила. Чайник закипел, она испугалась пара, отдёрнула руку.
— Всё, бабуль, — Виктория мягко отодвинула её. — Потом. Сначала привыкнешь.
— Я не калека.
— Я знаю. Но торопиться не надо.
На пятый день позвонила мать. Виктория сбросила. Перезвонила через минуту. Снова сбросила. Тогда пришло сообщение: «Ты забрала бабушку к себе? Ты что, с ума сошла? Ей нужна сиделка, а не студия на пятом этаже!»
Виктория ответила: «У неё есть сиделка — я. Ты тоже можешь приезжать помогать. Но ты не приезжаешь. Вопросы?»
Мать замолчала.
На десятый день пришёл Артур. Без звонка, просто поднялся на пятый этаж и постучал. Виктория открыла, не впуская.
— Чего тебе?
— Поговорить.
— Говори здесь.
Он замялся. Был трезвый, но уставший, под глазами круги.
— Мать сказала, что бабушка у тебя. И что ты требуешь алименты, хотя она уже живёт с тобой.
— Я не требую. Суд постановил. Ты можешь обжаловать, но не обжаловал.
— Я пришёл не спорить. Я пришёл сказать — забери бабушку обратно в мою квартиру. Не насовсем, а так… погостить. Чтобы невеста увидела, что я не чудовище.
Виктория усмехнулась.
— То есть тебе нужна бабушка как декорация? Чтобы перед невестой хорошим казаться? А как она погостит, ты её обратно выставишь?
— Нет! Мы… ну, пусть живёт у нас.
— В той самой квартире, которую она тебе подарила? И ты готов с ней жить? А невеста?
Артур опустил глаза.
— Невеста ушла. Узнала про суд и алименты. Сказала, что я неудачник.
— Она была права.
— А ты не лезь!
Виктория сделала шаг назад, взялась за дверь.
— Бабушка остаётся у меня. Если хочешь её навестить — приходи. Но без скандалов. И деньги переводи, как суд сказал. Первый платёж уже просрочен на три дня.
Артур развернулся и ушёл, громко топая по лестнице.
Бабушка слышала разговор. Сидела на раскладушке, бледная.
— Не надо было ему про невесту. Зря ты.
— Он сам пришёл, бабуль. И он должен знать правду.
— Правда у каждого своя.
— Нет, — Виктория села рядом. — Правда одна. Ты отдала квартиру. Тебя бросили. Я помогла. А они теперь не хотят платить. Всё.
Бабушка долго молчала. Потом сказала:
— А может, я сама виновата. Всю жизнь его баловала.
— Виновата. Но это не значит, что ты заслужила быть брошенной.
Прошёл месяц. Бабушка привыкла к студии, к пятому этажу, к режиму. Научилась сама мыть посуду, заваривать чай и даже разогревать еду в микроволновке. Ходила с ходунками уже быстрее, иногда опиралась только на одну руку.
Виктория купила маленький телевизор и поставила на тумбочку у кровати. Бабушка смотрела сериалы, вязала крючком — медленно, неуклюже, но с удовольствием.
— Знаешь, Вика, — сказала она как-то вечером. — Я тут думаю. Может, мне не возвращаться к Людке и Артуру? Может, мне остаться у тебя?
— Здесь двадцать метров.
— А мне много и не надо. Главное, что ты рядом.
Виктория задумалась. Она не хотела всю жизнь жить с бабушкой в одной комнате. Но и бросать её не хотела.
— Давай так, — сказала она. — Ты остаёшься до лета. А летом я подам заявление в суд, чтобы Артур продал твою бывшую квартиру и купил тебе маленькую студию где-нибудь рядом. Или выплачивал алименты в двойном размере на аренду.
— А если он не согласится?
— Тогда приставы заставят.
Бабушка вздохнула.
— Как всё сложно.
— Сложно, когда нет уважения. А когда есть — просто.
Через две недели пришло письмо от матери. Не сообщение, не звонок, а бумажный конверт, опущенный в почтовый ящик. Виктория вскрыла его вечером, когда бабушка уже спала.
«Дочка, — писала мать. — Я знаю, что ты меня не простишь. Но я хочу сказать — ты была права. Артур уехал в другой город, сказал, что не будет платить, пусть забирают квартиру. Я осталась одна. Работаю в две смены. Бабушка мне звонит иногда, но я боюсь ей отвечать — стыдно.
Можно, я приеду? Не насовсем. Просто чаю попить. Поговорить.
Мама».
Виктория перечитала три раза. Потом положила письмо на стол и легла спать. Всю ночь не спала, думала.
Утром за завтраком сказала бабушке:
— Мать просится в гости.
— И ты пустишь?
— Не знаю. А ты как думаешь?
Бабушка отложила вязание.
— Она мне звонила вчера. Плакала. Говорила, что Артур бросил, что осталась одна. Я ей сказала: "Ты дочь, я тебя прощаю. Но Вику спроси".
— Ты простила?
— А смысл не прощать? Я старая, мне долго осталось. Хочу умереть без злобы.
Виктория помолчала.
— Пусть приезжает. Но не сегодня. В субботу. И только на два часа.
— Хорошо, — бабушка кивнула. — Спасибо, что слушаешь.
В субботу Людмила Петровна пришла с пирогом. Своим, домашним. В хрущёвке она пекла хорошо — это Виктория помнила с детства. Пирог был с яблоками, пышный, посыпанный сахарной пудрой.
Мать стояла на пороге, мяла в руках пакет.
— Можно войти?
— Проходи, — Виктория отошла в сторону.
В студии было тесно втроём. Бабушка сидела на раскладушке, мать села на табуретку, Виктория — за стол. Пирог разрезали, разлили чай.
— Хорошо у тебя, — сказала мать, оглядываясь. — Чисто, уютно.
— Спасибо.
— Я… я пришла извиниться. За всё. За Артура, за квартиру, за то, что тебя использовала.
— Зачем ты это делаешь? — спросила Виктория. — Чтобы я тебя простила и ты успокоилась? Или потому что правда поняла?
Мать заплакала. Слёзы текли по щекам, она не вытирала.
— Я правда поняла. Артур уехал. Ни разу не позвонил. А ты… ты бабушку забрала, хотя должна была ненавидеть. Ты лучше меня.
— Я не лучше. Я просто устала быть жертвой.
— И правильно. Я тоже устала. Но поздно.
— Не поздно, — неожиданно сказала бабушка. — Жива — не поздно.
Виктория смотрела на мать. В её голове шла борьба. Одна часть хотела выгнать, обвинить, напомнить о каждом унижении. Другая — просто обнять.
Она обняла. Молча, без слов. Мать разрыдалась у неё на плече.
— Прости меня, дочка.
— Увидим, — ответила Виктория. — Поживём — увидим.
Они пили чай до вечера. Говорили о пустяках — о погоде, о соседях, о том, что в магазине подорожала гречка. Не о прошлом. Потому что прошлое нельзя исправить разговором.
Мать ушла, когда стемнело.
Бабушка вздохнула.
— Ты молодец, Вика.
— Я ничего не сделала.
— Сделала. Ты дала ей шанс. А он важнее, чем наказание.
Виктория не ответила. Она вымыла чашки, сложила пирог в холодильник, помогла бабушке лечь. Потом села у окна, смотрела на фонари за стеклом.
Прошло два месяца. Артур перестал платить алименты после первого же перевода. Виктория передала документы приставам. Те арестовали его банковскую карту и подали запрос на опись имущества в квартире, которую он получил от бабушки. Артур заявил, что в квартире ничего нет, кроме кровати и телевизора. Приставы пришли, описали телевизор и ноутбук.
Артур позвонил Виктории в ярости, кричал, что она его грабит. Она спокойно ответила:
— Ты грабил бабушку. Я просто восстанавливаю справедливость.
Он бросил трубку и больше не звонил.
Мать платила исправно. Восемь тысяч каждый месяц, иногда приносила лично, оставляла продукты. Отношения с Викторией были натянутыми, но без прежней вражды. Как у дальних родственников, которые не ссорятся, но и не дружат.
Бабушка жила в студии уже четвёртый месяц. Ходила без ходунков, только с тростью. Помогала по дому — мыла пол, вытирала пыль. Иногда ворчала, что мало места, но быстро замолкала, вспоминая условия.
Однажды вечером Виктория вернулась с работы и увидела, что бабушка сидит за столом и плачет.
— Что случилось?
— Артур прислал письмо. Пишет, что продаёт квартиру и уезжает в другой город. Что я для него мертва. Что я не мать, а чудовище, потому что подала на него в суд.
— Бабуль, это он написал. Не ты.
— Я знаю. Но всё равно больно.
Виктория села рядом.
— Хочешь, я отвечу ему?
— Не надо. Пусть едет. Мне уже всё равно.
— Не всё равно, раз ты плачешь.
— Плачу не по нему. Плачу по себе. По той дурочке, которая верила, что мальчика нужно любить больше девочки.
— Ты не дурочка. Ты просто жила в другое время.
— А теперь другое время. Твоё время, Вика. Ты — первая в нашей семье, кто сказал «хватит».
Они помолчали. Потом Виктория заварила чай с мятой, поставила на стол две кружки.
— Бабуль, а ты не жалеешь, что переехала?
— Нет. Здесь я наконец поняла, что такое настоящая забота.
— Какая?
— Когда тебя не терпят, а выбирают. Каждый день.
Виктория улыбнулась.
— Тогда давай договоримся. Ты остаёшься у меня до тех пор, пока нам обеим это удобно. А когда станет тесно — продадим твою долю в той квартире или заставим Артура выплатить компенсацию и купим что-то рядом. Двухкомнатную. Чтобы у каждой была своя комната.
— Дорого же это.
— А мы накопим. Я умею.
Бабушка кивнула. Взяла кружку, отпила чай.
— Вкусно. С мятой.
— Как ты любишь.
— Нет, Вика. Как ты любишь. Я теперь люблю то, что любишь ты.
За окном зажигались фонари. Виктория смотрела на город, на бесконечные огни, и думала: она не простила мать до конца. Не забыла, как её использовали. Но она научилась не ждать благодарности. Не ждать «спасибо», которого не было двадцать лет.
Она просто живёт. По своим правилам. И впервые в жизни — свободно.
Бабушка задремала на раскладушке, кружка ещё дымилась на столе. Виктория накрыла её пледом, выключила верхний свет, оставила только настольную лампу.
— Спи, бабуль.
— Ты меня не называй бабуль. Я для тебя теперь — Александра Ивановна. На равных.
— Хорошо, Александра Ивановна. Спите.
— И ты ложись. Завтра новый день.
Виктория легла на диван, свернулась калачиком. За окном моросил дождь, но внутри было тепло. Не от батарей — от чего-то другого. От того, что она наконец перестала быть прислугой. И стала хозяйкой своей жизни.
Она закрыла глаза и провалилась в глубокий, спокойный сон. Без сновидений. Впервые за много лет.