– Ты мне так и не родила, – Святослав отодвинул тарелку с надкушенной котлетой и потянулся за пультом.
Я положила вилку. Беззвучно. Ножки стула под ним скрипнули, и он переложил пульт с правой ладони в левую – жест, который я знала наизусть. Сейчас включит футбол.
Двенадцать лет одной фразы. Сначала на ухо. Потом за столом. Потом по любому поводу: сломался кран – «у других жёны рожают», дождь идёт – «у других». Я вытерла руки полотенцем, повесила его на крючок и пошла в коридор за курткой.
– Ты куда?
– На работу.
– Ещё рано.
– Уже не рано.
Куртка на ходу, ключи в карман, дверь. Я не побежала по лестнице – я по ней поплыла. Лифт вызывать долго. Этажом ниже из-за двери доносился детский смех, я даже не дрогнула.
До магазина пешком пятнадцать минут. Я прошла за десять. У пешеходного перехода чуть не сбила велосипедистка в розовом шлеме – вильнула, выругалась, укатила. Я даже не дёрнулась. У табачного киоска мужик в спортивных штанах требовал «Беломор», киоскёрша орала, что «Беломора» нет с восьмидесятых. Обычное утро.
Магазин «Орхидея» открывается в восемь. Я пришла в семь сорок и стояла у витрины, пока Регина возилась с замком.
– Аль, ты бледная.
– Святослав.
– А-а. Заходи, кофе сделаю.
Регина – бывшая волейболистка, метр восемьдесят с хвостиком, ладони как у штангиста. Со мной работает девятый год. Знает почти всё. Почти.
Кофе она сварила в турке, по-армянски, как научили в студенчестве. Поставила передо мной кружку, сама села напротив, сложила руки.
– Аль. Сколько ещё?
– Не знаю.
– Ты же не спишь нормально, я вижу. У тебя кожа как пергамент.
– Регин, не сейчас.
Звякнул колокольчик над дверью. Первый клиент – пожилой мужчина в кепке, с тростью. Попросил пять белых хризантем, без оформления. Я считала ему сдачу, когда телефон в кармане завибрировал. Свекровь. Я молча отключила звук и убрала телефон в фартук.
– Спасибо, дочка, – сказал старик и приподнял кепку.
Дочка. От этого слова у меня в горле застряла горошина.
К одиннадцати в магазин зашла Лиана. С двумя стаканами кофе и синей папкой.
– Я по делу. У меня для тебя кое-что есть. Сядь.
– Я стою.
– Сядь, говорю.
Я села на табурет за прилавком. Лиана положила папку на стол и открыла. Внутри – тонкая папка, бежевая, с медицинским штампом в углу.
– Что это?
– Помнишь Аркадия? Я ему вчера позвонила. Он передал. Заверенная копия. С нотариусом.
Я смотрела на папку и не двигалась. Регина выглянула из подсобки, увидела наши лица и тихо ушла обратно.
– У меня дома такая восемь лет лежит, – сказала я наконец.
– Я знаю. Но та копия – простая. Эта – с печатью. Эту в суд можно. Куда угодно можно.
– Лиан, я не просила.
– Я знаю, что не просила. Я устала смотреть.
Она пододвинула коробку и вышла, не дожидаясь ответа. Колокольчик дзынькнул дважды – на её уход и на следующего клиента.
Папку я весь день не открывала. Просто чувствовала её в сумке, как тёплый камень.
***
В пятницу свекровь позвонила сама. На мой телефон. Я как раз стояла на табуретке в подсобке и доставала с верхней полки рулон зелёной ленты.
– Аделина. У меня в субботу юбилей. Шестьдесят восемь.
– Поздравляю заранее, Эмма Павловна.
– Холодец с тебя. Записывай рецепт.
– Я работаю до двух.
– Встанешь в пять, успеешь.
Я слезла с табуретки, положила рулон на пол. Молча.
– Аделина, ты слышишь меня?
– Слышу.
– И ещё. Я хочу с тобой поговорить серьёзно. Мой сын несчастен. Ты понимаешь, почему?
– Догадываюсь.
– Ему нужен наследник. Ты вообще понимаешь, что женщина без ребёнка – не женщина?
Регина, проходя мимо, увидела моё лицо и беззвучно показала пальцем на телефон – «дать?». Я мотнула головой.
– Эмма Павловна, я перезвоню.
– Не вздумай не приехать!
Я нажала отбой. Сунула телефон в задний карман и пошла в торговый зал. На столе ждали тридцать тюльпанов под букет для золотой свадьбы. Я взяла секатор и начала срезать стебли под углом, по одному. Раз. Раз. Раз. Когда дошла до пятнадцатого, руки перестали дрожать.
Вечером я не поехала домой. Я поехала к Аркадию.
Клиника на Ленинградке, второй этаж старого дома с лепниной. На входе – охранник, спросил, к кому. Назвала фамилию. Пропустил. В коридоре пахло хлоркой и чем-то мятным. Молодая медсестра катила тележку с пробирками, посторонилась, улыбнулась.
Кабинет в самом конце коридора. Аркадий – высокий, сухой, очки без оправы. Когда я вошла, он встал из-за стола и пожал мне руку.
– Лиана сказала, копию вы взяли.
– Взяла.
– Чем ещё могу помочь?
– Можете рассказать. Не мне – ему. По телефону. Если он попросит.
Аркадий смотрел на меня поверх очков. Долго. На столе у него стоял маленький кактус в горшке из-под йогурта, кривой, с одним цветком.
– Аделина. Восемь лет назад я сказал ему: лечится, но решать надо вместе. Он сказал: «Жене не говорите, я сам». Я не имел права. Сейчас, если вы дадите письменное согласие на раскрытие, – могу.
Я взяла со стола ручку. Бланк он подвинул сам, как будто всё уже знал.
– Подписала.
– Удачи вам.
– И вам.
В коридоре навстречу мне шла женщина с маленьким мальчиком за руку. Мальчик нёс плюшевого медведя без одного уха. Посмотрел на меня снизу вверх и сказал: «Тётя, у вас глаза мокрые». Я остановилась, потрогала щеку. Мокрые. Я и не заметила. Кивнула ему и пошла дальше.
Я вышла на улицу в темноту. Над аптечным киоском мигала зелёная вывеска. Я набрала Лиану.
– Завтра я ночую у тебя.
– Ключ под ковриком.
– Лиан. Спасибо.
– Иди уже.
***
В субботу в семь утра в нашу дверь позвонил курьер.
– Получите. Цветы.
Я расписалась в его планшете и приняла букет. Двадцать семь жёлтых роз, обёрнутых в крафт. Карточка: «Маме на юбилей. От любящего сына». Почерк не Святослава – из цветочного, по диктовку. Святослав никогда не помнил даты сам. Я заказывала эти букеты в подарок маме все двенадцать лет – с моей карты, к слову.
Святослав вышел из спальни в трусах и футболке.
– Что за букет?
– Тебе. Маме отвезёшь.
– Ты заказала?
– Вчера еще.
Он буркнул что-то и пошёл в ванную. Я надела пальто прямо поверх халата, взяла ключи от машины и вышла. Машина у нас была одна на двоих, оформлена на меня.
Магазин Регина открыла мне в восемь, как договорились. Я отработала смену до двух – поток клиентов перед майскими шёл стеной. Мужчина в кожаной куртке заказал пятьдесят красных роз, перепутал адрес доставки, потом перепутал ещё раз, потом извинился и ушёл с букетом сам. Девушка-студентка плакала над открыткой и просила написать «прости меня, дура» – я написала. Старушка за восемьдесят выбирала фрезии для могилы мужа сорок минут.
В час дня в магазин ввалился Святослав. Без шапки, мокрый от дождя.
– Аделина! Холодец где?
В магазине было четверо клиентов. Все обернулись.
– Слав. Вон.
– Мать ждёт! Юбилей через три часа!
– Слав. Вон. Из. Магазина. Я работаю.
– Это твоя обязанность!
Регина вышла из подсобки. Молча. Святослав попятился. У двери обернулся:
– Не приедешь – я тебя из квартиры выкину! Слышишь? Замки сменю!
Дверь хлопнула. Старушка тихо сказала:
– Деточка, у меня такой же был. Тридцать лет терпела. Потом помер. Не советую.
Я кивнула. Завернула ей фрезии в целлофан, повязала фиолетовую ленту и проводила до двери.
В половине третьего я вышла из магазина, села в свою машину и поехала не домой. Сначала к нотариусу – забрать второй экземпляр заверения, который Аркадий обещал прислать с курьером. Контора у Тверского, припарковалась у бордюра, на двойной сплошной. Плевать. Поднялась на второй этаж, расписалась в журнале, забрала папку. Нотариус, женщина лет шестидесяти, посмотрела на меня и тихо сказала: «Девушка, вы держитесь». Я кивнула. Не доверяя голосу.
Из конторы – в банк, на той же улице. Очередь в кассу. Передо мной мужчина с пакетом монет, кассирша считала их вручную, по одной. Я ждала восемнадцать минут – засекла. Перевела на свой отдельный счёт ту сумму, что лежала на нашей общей карте «на чёрный день». Чёрный день наступил, спорить было не с кем. Кассирша спросила: «Назначение?». Я сказала: «Личные нужды». Она напечатала.
Из банка я набрала Регину.
– Регин. Если он завтра придёт в магазин и будет орать – не пускай.
– А если придёт со скандалом?
– Звони участковому. Я серьёзно.
– Поняла.
Села в машину, посмотрела в зеркало. На щеке – пятно от тюльпановой пыльцы, жёлтое. Стёрла салфеткой.
В четыре я подъехала к сталинке Эммы Павловны. Окна на третьем этаже горели все. Я посидела в машине минуту, посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Обычное лицо. Усталое.
Достала из сумки белый конверт с печатью. Положила во внутренний карман пальто. Поднялась на третий этаж пешком, лифта в этом доме не было.
***
Дверь открыла тётя Рая. Двоюродная тётка из Балашихи, в синем платье с люрексом, с прической как у Эдиты Пьехи в семьдесят восьмом.
– Явилась! А мы уж думали, не дождёмся.
– Здравствуйте, тётя Рая.
В квартире пахло селёдкой, оливье и духами «Красная Москва». За столом сидели человек пятнадцать. Кум из Подольска, две соседки, племянница с мужем, какая-то женщина, которую я видела впервые. Святослав – по правую руку от матери. Эмма Павловна – во главе, в синем платье с брошью, перстень с бирюзой блестел на безымянном.
– А, явилась, – сказала свекровь. – Без холодца.
– Поздравляю вас с юбилеем, Эмма Павловна.
Я положила перед ней пакет. Внутри – серый шерстяной шарф. Дорогой, английский, я выбирала его в среду полтора часа.
– Шарф, – фыркнула она. – Какая щедрость.
Племянница хихикнула. Я села на свободный стул в углу, рядом с незнакомой женщиной. Налила себе минералки.
Тосты пошли по кругу. Кум встал первым.
– За Эммочку! Мать-героиня! Одного, но какого!
– Спасибо, Витенька.
Тётя Рая поднялась следующей. Подняла рюмку, посмотрела прямо на меня.
– Желаю тебе, Эммочка, одного. Дождаться внуков. Уж как мы все ждём.
Пятнадцать пар глаз повернулись ко мне. Я смотрела в свой стакан с минералкой. Пузырьки шли вверх, лопались на поверхности.
– Спасибо, Раечка, – громко сказала свекровь. – Двенадцать лет жду. Может, доживу.
– Мам, – встрял Святослав, – не начинай. Я сам устал.
– Слав, – тётя Рая укоризненно покачала головой, – ты её к доктору-то своди. Не тряпка ведь.
– Водил. Не идёт сама.
Я подняла глаза.
– Слав. Скажи им. Кто из нас не идёт к врачам.
В комнате стало тише. Эмма Павловна нахмурилась.
– Аделина, не хами.
– Я не хамлю. Я задаю мужу вопрос. При его родне. Слав, ответь.
– Ты с ума сошла.
– Восемь лет, – сказала я ровно. – Восемь лет ты знал и молчал. И позволял всем думать, что виновата я.
Я достала из внутреннего кармана белый конверт. Положила на скатерть рядом с салатницей. Печать сверху, синяя, круглая, чёткая.
– Это нотариально заверенная копия заключения из клиники доктора Аркадия Самойлова. От мая две тысячи восемнадцатого. Про вашего сына, Эмма Павловна. Не про меня. Со мной всё в порядке.
Тишина в комнате стала плотной. Кум поставил рюмку, не донеся до рта. Тётя Рая открыла рот и не закрыла. Эмма Павловна потянулась к конверту – рука у неё дрожала, перстень бил по скатерти.
– Это подделка.
– Заверено. Можете позвонить нотариусу. Я оставлю телефон.
Вскрыла. Достала лист. Очки болтались на цепочке, она не могла их надеть. Племянница тихо подала ей очки. Свекровь надела, прочитала. Лицо у неё стало серым.
Святослав сидел, опустив голову. Лицо в ладонях.
– Слава, – прошептала свекровь. – Слава, это правда?
Он не поднял головы.
– Слава!
Молчание.
Я встала. Аккуратно отодвинула стул.
– Я ухожу. Шарф возьмите – он действительно хороший.
– Аделина, – вдруг сказала женщина, которую я не знала. Та, что сидела рядом со мной. – Подождите. Меня зовут Светлана. Я подруга детства Святослава. Вы меня не знаете – я живу в Твери. Мне Эмма Павловна позвонила утром, попросила приехать. Сказала, что вы сегодня не приедете и она хочет сделать сыну сюрприз. Меня позвали как «новую невестку на смотрины». Свободную. С двумя детьми.
Я повернулась и посмотрела на неё. Светлана была лет тридцати восьми, с усталым лицом и хорошими руками.
– Я не знала, – тихо добавила она. – Простите.
Эмма Павловна закрыла лицо руками. Потом резко подняла голову, и в её глазах было что-то новое – не злость, не стыд. Страх.
– Аделина. Стой. Ты не всё знаешь. Есть ещё одно. Про Иру.
– Какую Иру?
– Не сейчас. Не при них.
Тётя Рая повернулась к свекрови всем корпусом. Кум поставил рюмку второй раз.
– Эмма, какая Ира?
– Не лезь, Витя.
Я смотрела на свекровь сверху вниз. Сердце стучало где-то в горле, но руки были спокойные.
– Договорите потом, Эмма Павловна. Если захотите. Я ухожу.
Я вышла в коридор. Сняла с вешалки пальто. Святослав выскочил за мной.
– Аля. Аля, постой. Мы поговорим.
– У меня в машине твои вещи. Я собрала утром, пока ты спал. Заберёшь у подъезда.
– Какие вещи?!
– Все твои. Ты съезжаешь из квартиры. Ключи вот.
Я положила связку на полочку у зеркала. Дверь захлопнулась за мной мягко, без хлопка. На лестничной клетке пахло щами и пылью.
На втором этаже я остановилась и прислонилась лбом к холодному окну. За окном моросил дождь. Между домами в просвете виднелся узкий кусок неба – бледно-голубой, чистый, как будто промытый.
***
Прошло три месяца.
Развод оформили в августе. Я приехала в суд одна, в простой белой рубашке. Святослав пришёл с матерью. Эмма Павловна стояла у стены коридора, держалась за неё рукой и громко вздыхала, чтобы я слышала. Я не подошла. Судья – уставшая женщина с короткой стрижкой – задала три вопроса, услышала три «да» и поставила штамп.
Квартиру разменяли. Мне досталась однушка на окраине, на пятом этаже без лифта. Окна на восток. По утрам солнце бьёт в лицо, и я просыпаюсь сама.
В сентябре, во вторник, в магазин «Орхидея» зашла женщина в сером плаще. Я её не сразу узнала. Светлана, подруга детства Святослава.
– Я к вам по делу. Одну минуту.
Регина из подсобки тут же щёлкнула чайником. Светлана положила на прилавок коробку «Бабаевских».
– Я ездила к Эмме Павловне. Помочь. Она слегла после того юбилея – не от ваших слов, от стыда перед роднёй. Я разбирала её комод. Под нижним бельём, в самом углу, нашла конверт. Старый, пожелтевший, нераспечатанный.
Она достала конверт из сумки. Положила на прилавок рядом с коробкой конфет.
– Это вам. Я решила, что отдам вам.
Я взяла конверт. На обороте – штемпель две тысячи шестого года. Адрес отправителя – Калуга, имя – Ирина Лебедева.
– Светлана. Я не понимаю.
– Слава был женат до вас. Полгода, в две тысяча шестом. Эмма Павловна расторгла этот брак – оплатила, надавила, увезла сына. Девочку звали Ира. В этом письме она писала, что беременна. Письмо пришло, когда они уже полгода как развелись. Эмма Павловна получила и спрятала. Слава никогда не знал.
Я смотрела на штемпель. Печать была круглая, синяя, как тогда у нотариуса.
– Сколько ребёнку?
– Девятнадцать. Девочка. Живёт в Калуге, учится на ветеринара. Я нашла в одноклассниках. Похожа на Славу очень. Те же глаза.
Светлана положила на прилавок ещё одну вещь. Сложенный листок.
– Адрес. Если захотите – можете отдать конверт ей. Не Славе. Ей. Она имеет право знать, что мать её отца не вскрыла письмо.
Я взяла листок. Сложила пополам, положила в карман фартука рядом с секатором.
– Зачем вы это делаете, Светлана?
– У меня тоже двое. От человека, который сначала молчал, а потом сбежал. Просто – пусть кто-то знает.
Светлана ушла. Колокольчик звякнул один раз. Регина вышла из подсобки с двумя кружками, поставила одну на прилавок передо мной и молча ушла обратно.
Я стояла у окна и смотрела, как Светлана идёт по мокрой улице к остановке. Двенадцать лет «у других жёны рожают». Восемь лет молчания про заключение. И ещё одно молчание – на двадцать лет старше, спрятанное под нижним бельём в комоде.
Я вышла на крыльцо магазина. Над крышами в просвете между домами виднелся узкий кусок неба – бледно-голубой, чистый, как будто промытый. Тот же самый, что я видела весной из окна на лестничной клетке сталинки. Только теперь я смотрела на него снизу вверх, а не сверху вниз.