На аэродром влетел танк. Не приземлился самолёт. Не прискакал верховой. Именно танк — на полной скорости, в клубах пыли — прорвался прямо на лётное поле.
Командир полка не успел даже толком выругаться, как из люка показалась чумазая, улыбающаяся до ушей физиономия. По тенниске узнали. Потому что только он один летал в тенниске.
Это был Николай Шутт. И он снова вернулся живым — хотя по всем законам войны не должен был.
Есть люди, которых война ломает. А есть те, кого она будто не замечает. Не потому что им везёт. А потому что они сами выбирают — как жить, как воевать, как возвращаться. Даже если для этого приходится пересаживаться с горящего истребителя на чужой танк.
Николай Константинович Шутт родился 30 декабря 1916 года в белорусском селе Плещеницы. В юности успел поработать на кондитерской фабрике «Коммунарка» в Минске, окончить аэроклуб, а потом — Борисоглебскую военную авиационную школу лётчиков. К началу войны это был уже сложившийся человек: с характером, с юмором, и с непоколебимым убеждением, что правила — это для тех, кто не умеет летать.
Лётчиков-истребителей на войне хватало. Асов — единицы. Шутт был из тех, кого в полку любят безоговорочно: за смелость, за иронию, за то, что рядом с ним как-то спокойнее.
И вот что интересно. У Маэстро из фильма «В бой идут одни старики» — того самого, которого блестяще сыграл Леонид Быков — было несколько реальных прототипов. Но чем дальше читаешь про Шутта, тем сильнее ощущение: вот он. Именно он.
История с немецким самолётом — первое тому доказательство.
Советские войска заняли один из фашистских аэродромов. Среди трофеев — исправный двухместный «мессершмитт», который немцы не успели поднять в воздух. Истребитель стоял без дела. А какой лётчик удержится от соблазна — попробовать машину противника, почувствовать, как она ведёт себя в небе?
Шутт не удержался. Каким-то образом он уговорил составить ему компанию вполне серьёзного человека — Гари Мерквиладзе, будущего Героя Советского Союза. Уговорить серьёзного человека на авантюру — это, между прочим, отдельное искусство.
Они взлетели.
Никого не предупредили.
Расчёты зенитчиков увидели над своим аэродромом фашистский самолёт и сделали единственное, что должны были сделать: открыли огонь. Следом стреляли из винтовок, автоматов, пулемётов — из всего, что было под рукой.
«Мы по нему стреляем, а он никуда. Маневрирует, высоту не набирает и не уходит. Как будто его кто к аэродрому привязал», — вспоминал потом командир дивизии генерал Баранчук.
И вместо того чтобы уйти, самолёт пошёл на посадку. Приземлился. Подрулил к командному пункту.
Откинулся фонарь кабины. На всех смотрели улыбающийся Шутт и смущённый Мерквиладзе.
Командир дивизии тогда сказал: «Не Шутт, а шут гороховый». И отстранил от полётов — «в последний, самый-самый последний раз».
Самое удивительное: они оба уцелели. Под огнём десятков стволов — оба живы. Это тот случай, когда везение и нахальство работают в паре.
Это была не единственная его история. В 1945 году, уже на 1-м Украинском фронте, несколько американских лётчиков прилетели на советский аэродром — показать, как умеет американская авиация. Шутт смотрел долго, молча.
Потом попросил разрешения слетать. Его долго не пускали — слишком хорошо знали характер. Но в итоге разрешили.
Шутт взял двух лётчиков, ушёл с ними в небо и вернулся через пятьдесят минут. Перед посадкой они прошли над полем вверх ногами — все трое, крыло в крыло, на высоте двадцати метров. В конце полосы Шутт перевернул самолёт обратно и ушёл на круг.
Американцы больше не прилетали с показательными выступлениями.
Но вернёмся в август 1944-го. Район Львова. Шутт выполняет очередное боевое задание на Як-1 — и не возвращается.
Лётчики звена рассказали: самолёт загорелся. Видели, как Шутт выпрыгнул на парашюте. Бой шёл над территорией, занятой врагом. До линии фронта — около десяти километров.
Командир полка, майор Луганский, выслушал доклад.
— Только бы в плен не попал, — сказал он. — Отсидится где-нибудь до темноты... Хотя, зная его характер... Он что, опять в тенниске полетел?
— Так точно.
— Сколько раз предупреждал. Придумал себе летнее обмундирование. Ну, может, это ему и поможет. Спрячет парашют, шлемофон — вот вам и гражданский.
Тенниска. Не лётный комбинезон, не форма. Тенниска. Потому что так удобнее, потому что жарко, потому что правила — это, как мы помним, для других.
И именно это, скорее всего, его и спасло.
Ближе к вечеру на аэродром на полной скорости ворвался танк. Подъехал к стартовой радиостанции. Развернулся. Застыл в клубах пыли.
Из люка появилась знакомая голова.
Все, кто был на аэродроме, побежали к танку. Сняли его с брони — он стоял и красовался, как будто только что не прыгал с горящего самолёта. Обнимали, подбрасывали в воздух.
— Искать меня немцам было некогда, — рассказывал потом Шутт. — Их тогда наши танкисты гнали хвост и в гриву. Они меня и выручили. Домой доставили.
Вот и вся история. Коротко, без пафоса — так, как он всегда о себе говорил.
За годы войны Николай Шутт совершил 444 боевых вылета, провёл 120 воздушных боёв и лично сбил 22 самолёта противника. Звание Героя Советского Союза получил 4 февраля 1944 года. Войну закончил в небе Берлина и Праги. Участвовал в советско-японской войне.
Это цифры для истории. Но история — не в цифрах.
После войны Шутт демобилизовался и уехал в Тирасполь. Не в штаб, не в академию, не на преподавательскую должность. Работал водителем. Обычным водителем.
Человек, который воевал в тенниске, возвращался из боёв на танках и летал вверх ногами над союзниками — работал водителем.
Можно было бы сказать, что это несправедливо. Но я думаю, что для него это было органично. Ему не нужна была должность, чтобы чувствовать себя собой.
Он умер 30 марта 1977 года. Шестидесяти лет от роду.
Есть в этой биографии что-то очень важное — не про войну, а про характер. Про то, что настоящие люди не меняются в зависимости от обстоятельств. В небе над Курском — Шутт. На немецком «мессере» под зенитным огнём — Шутт. На броне чужого танка — Шутт. За рулём обычной машины в мирное время — всё тот же Шутт.
Улыбающийся. Чумазый. Живой.